Цена ошибки некроманта

— Связаться могу, но толку! Состав-то грузовой, не дойдёт сюда начальник. Винни, что произошло?

— Этот, — я кивнула на дверь. — Сосед. Он… он убит.

— Творец! Винни, да что за глупости? Откуда ты знаешь? Может, он просто спит! — Татина решительно схватила меня за плечи и отодвинула от двери.

— Тати, не надо туда заглядывать, это…

— Брось! — одёрнула она меня. Строго зыркнула на пассажира, который продолжал машинально держаться за ручку — тот поспешно отдёрнул ладонь.

— Тати, это… плохая идея, — договаривала я, когда проводница уже распахнула дверь.

Любопытный пассажир заглянул через её плечо — и, испуганно охнув, отпрянул. Татина на глазах позеленела, зажала обеими руками рот. Воспользовавшись тем, что она больше не держит дверь, я опять её закрыла. Стук заставил Тати дёрнуться всем телом — и очнуться. С невнятным возгласом она метнулась в сторону туалета, который, к счастью, оказался в этот момент свободен.

— Творец! Да что там случилось? — пробормотал побледневший мужчина.

— Не знаю, но… вы из Клари? Там найдётся хоть один приличный полицейский?

— Что? — растерянно переспросил он. Потом встряхнулся и, опомнившись, всё-таки ответил: — Да, конечно! Полиция! Местный шериф, Адриан Блак, весьма разумный мужчина… Но надо же сообщить!

— Надо, — согласилась я. — А вы?..

— О, простите, я не представился! Зенор Донт, я аптекарь из Клари.

— Лавиния. Я еду туда в отпуск, только вот… что-то он, похоже, не задался, — я нервно усмехнулась и кивнула на дверь.

Наше знакомство прервало появление Татины — бледной, с лихорадочно блестящими глазами и облепившими лицо волосами, мокрыми от небрежного умывания.

— Творец… — пробормотала она. — Почему я тебя не послушала?! Я же теперь спать не смогу…

— Тати, надо сообщить машинисту, начальнику поезда, кто тут ещё есть? — напомнила я. — Пусть он вызовет полицию. И до её прибытия, наверное, никого нельзя выпускать из вагона. Да! А ты можешь закрыть это купе?

— Да, точно, — заторможенно кивнула она. Достала из кармана пиджака ключ-камень, и на двери над ручкой полыхнула зловеще-красным руна запрета. Потом проводница шагнула в своё купе, а аптекарь опять обратился ко мне.

— А у вас крепкие нервы, Лавиния. Вы, случайно, не следователь?

— Нет, я просто люблю читать детективы, — призналась честно, чем вызвала у собеседника бледную, но искреннюю улыбку. — А нервы… Я выросла на ферме, где разводили скот.

Вот почему запах в купе показался знакомым. Так пахло на бойне — там, где разделывали туши. Запах свежей, обильно пролитой крови.

От такого сравнения меня саму передёрнуло и опять замутило. Спину словно огладило сквозняком, и я обхватила себя руками за плечи. Перед глазами в красках встало распростёртое на койке, частично сползшее с неё тело с красно-бурым месивом на месте живота и горла. Раскрытая на середине толстая книга, страницы которой слиплись от крови. Мутные стёклышки мёртвых глаз.

Творец! Не представляю, кто и как мог с ним это сделать. Да ещё так тихо, что мы с Татиной за тонкой стенкой не услышали ни звука…

— Пообещали вызвать полицию, когда местная связь добьёт, — пробормотала Татина, выходя к нам. Она мелко дрожала и тоже, как я, обнимала себя за плечи. — Десять лет на железной дороге работаю, пять лет училась. Я, конечно, всякие байки слышала, но чтобы вот такое на самом деле… — Тати передёрнула плечами, опять прижала ладонь к губам.

— Так. Девушки, давайте не будем стоять в проходе, — взял себя в руки аптекарь. Приобнял нас обеих за плечи, мягко подтолкнул к двери в купе проводника.

Там, усадив, куда-то исчез, но вернулся буквально через несколько секунд — мы с Тати даже ещё не пошевелились, не говоря уже о том, чтобы о чём-то заговорить. Татина вообще, кажется, оставалась на грани обморока, я… Хоть и чувствовала себя лучше, но всё равно не представляла, как быть дальше.

Нет, теорию-то я помнила прекрасно. Осмотр места происшествия, необходимые экспертизы, опрос свидетелей, обыски… Но связать с реальностью вот эту стройную и понятную схему, пестрящую ссылками на заученные без малого наизусть законы и акты, никак не выходило. Я слишком привыкла смотреть на них с другой стороны. Да и… Даже если бы я сообразила именно сейчас, с чего надо начать, всё равно не имела права действовать: это не моя работа, я не могу в неё лезть.

Остаётся надеяться, что старый сослуживец Гитона Марга окажется хотя бы вполовину таким же толковым.

Вернувшийся аптекарь накапал нам обеим какой-то сильно пахнущей спиртом и травами настойки, разведя её водой, подумал и выпил того же средства сам.

Ночь обещала быть долгой.

Глава третья, в которой разбиваются надежды

— Я всё понимаю, но придётся подождать приезда полиции! — в который раз пыталась утихомирить возмущённых пассажиров Татина. Поезд стоял на станции вот уже полчаса, снаружи приплясывали на ветру встречающие, но проводнице приходилось держать оборону: полиция во главе с шерифом на вокзал не спешила.

Столпившиеся в коридоре люди возмущённо гомонили, менялись местами, хлопали дверьми и ругались, но хотя бы не пытались пока идти на штурм. Только попытки Тати успокоить их чаем и аптекарской настойкой ни к чему не приводили. Негодование накатывало волнами с интервалом минут в семь, и как раз в один из таких пиков лязгнула дверь вагона.

Люди загомонили громче, а потом порядок в одно мгновение навёл громоподобный бас:

— А ну заткнулись все!

Тишина повисла звонкая, нервная. Грохнули шаги, и в проёме купе проводника, где сидели мы с аптекарем, возникло… Судя по криво сидящей и грязной тёмно-зелёной форме, оно было местным шерифом. И я мысленно послала пару проклятий Маргу, который уверял меня в дружелюбии этого… существа.

Адриан Блак напоминал медведя. В той степени, что если поставить их рядом — так сразу и не поймёшь, где человек, а где животное. Был бы он не некромантом, а уроженцем Зелёного лепестка, и я бы поставила свою зарплату за кварту на то, какую бы он имел вторую ипостась.

Высокий, широкий — в узкий коридор вагона он помещался только боком; казался грузным, но я почти не сомневалась, что впечатление это, как и с медведем, обманчивое. Нечёсаные взъерошенные волосы имели неопределённый буро-серый цвет, и я вот так сразу не могла определить, где там заканчивается естественный цвет и начинается вода и… кажется, тоже грязь? Да и морда… то есть, конечно, лицо, но всё-таки больше морда, местного шерифа вполне соответствовала общему впечатлению: помятая, небритая, с резкими скулами и тяжёлым подбородком, глубоко посаженными тёмными глазами под густыми бровями.

Я надеюсь, всему этому есть какое-то внятное объяснение. Потому что с первого взгляда казалось, что Блак беспробудно пил где-то в подворотне, где его разыскали и притащили сюда. Я даже принюхалась, пытаясь — и одновременно страшась — уловить густой дух перегара. Но то ли стоял он далеко, то ли…

В повисшей тишине шериф обвёл нас с аптекарем, сидевших в купе проводницы, тяжёлым взглядом совершенно больных глаз с отчётливой сеткой полопавшихся сосудов. Я встала, непроизвольно расправив плечи и выпрямив спину — с таким человеком трястись точно не следует.

Неужели он правда пьяный? Или с похмелья?.. Пьющий боевой некромант — это… Помоги нам всем Творец!

Но ни я, ни аптекарь его пока не заинтересовали.

— Что тут? — обратился шериф, кажется, к Тати, стоявшей чуть дальше по коридору.

— Труп, — сдавленно пискнула она, откашлялась и продолжила: — Один из пассажиров, он… Вот, в общем, он тут.

— Адриан, да что происходит? — послышался сварливый старческий голос с капризными нотками. — Сколько можно нас тут держать?!

— Сколько нужно, — огрызнулся тот. — Госпожа Дхур, займите своё место. И все остальные — тоже.

Послушались его беспрекословно и безропотно — то ли уважали, то ли боялись.

Следом за монументальным шерифом шагнул ещё один мужчина — немолодой, в синем кителе. Наверное, тот самый машинист или начальник поезда. Я не утерпела, выглянула в коридор.

С лязгом открылась дверь купе первого класса. Несколько секунд шериф стоял на пороге, хмурясь и кривя губы — не то брезгливо, не то досадливо. Шагнул внутрь. За ним качнулся машинист — но тут же отшатнулся и благоразумно отступил назад, к Татине, тоже недовольно морщась.

Блак вышел из купе, грохнул за собой дверью. Бросил взгляд вдоль коридора, в который высовывались любопытные лица пассажиров. Обернулся в нашу сторону, встретился взглядом со мной. Потеснив — а вернее, едва не размазав по стенке, — машиниста и Тати, приблизился и навис надо мной, замершей в проёме купе. Принюхался — буквально, я видела, как трепещут крылья широкого, кривоватого носа.

Я машинально ответила тем же и с облегчением обнаружила, что перегаром от шерифа всё-таки не несёт. Только потом, сыростью и, кажется, гарью — тоже сногсшибательный дух, но гораздо менее пугающий.

— Кто такая? — спросил, хмурясь.

— Здравствуйте, — проявила я вежливость. — Лавиния Ракс, я соседка погибшего по купе. И нашла его, собственно, тоже я.

— Нашла, говоришь? — пробормотал шериф, окинул меня ещё одним тяжёлым, враждебным взглядом. Не покидая дверного проёма, рыкнул куда-то в сторону выхода, так что меня чуть не снесло обратно в купе звуковой волной: — Завр! Ко мне!

Через пару мгновений загрохотали тяжёлые, подкованные ботинки.

— Капитан? — Загадочного Завра я не видела, но очень ярко представила, как он вытянулся перед шерифом по стойке смирно.

— Выпускать по одному. Местных переписать, обыскать, снять отпечатки аур. Всех чужих — в участок, утром разберёмся. Выходить по одному! — рявкнул он в глубь вагона. — Личные вещи оставлять на местах. Вплоть до документов и вставных челюстей!

Пассажиры вяло взроптали, на что шериф возразил резким:

— Кого что-то не устраивает — законсервирую вместе с вагоном.

— Стойте, в какой участок?! — опомнилась я наконец. — На каком основании?!

— Как подозреваемых и возможных соучастников. — Блак опять повернулся ко мне. Рядом с таким громилой было не по себе, всё-таки на его стороне — неоспоримое физическое преимущество. Но…

— Да вы даже не спросили, что произошло! Кто дал вам право нас в чём-то обвинять?!

— Мне хватает того, что здесь мертвечиной разит на весь вагон! — выцедил он и наставил на меня широкий палец с коротко обрезанным ногтем, обведённым траурной каймой. — И от тебя тоже попахивает!

— На себя посмотрите! — возмутилась я. — Вы обязаны осмотреть место происшествия, произвести…

— Умная? — оборвал шериф, отступая в сторону и освобождая дорогу долговязому черноволосому мужчине в сержантской форме. — Вот ты мне это всё в письменном виде и изложишь. В изоляторе. Завр, разговорчивую — в одиночку! Выдать бумагу и карандаш, чтобы не скучала. Ты давай за ней, — обратился он, кажется, к Тати, потом обернулся к коридору. — Кто там ещё из чужих есть?

— Да вы!.. — выдохнула я, не находя от возмущения слов.

— Пойдёмте, — Завр шагнул ближе и протянул мне руку. — Не надо, не обостряйте, — добавил тише и мягче, пока шериф рокотал остальным пассажирам про правила покидания вагона. — Переночуете в участке, у нас там тепло и чисто. — Глядел он просительно, выразительно изогнув брови. Лицо у сержанта было открытым, приятным, мимика — живой, а взгляд — как у старой служебной собаки, умный и бесконечно печальный. Невольно вспомнился менталист, вызывавший похожие ассоциации. — С капитана станется вас отнести, оно вам надо? — добавил совсем уж тихо, чтобы громогласное начальство не слышало.

— Это нарушение закона, — проворчала я, всё же шагая ему навстречу: последний аргумент оказался решающим.

Но Гитону Маргу я этого хорошего, надёжного сослуживца припомню. Попросит он у меня разрешение на обыск задним числом, да ещё побыстрее… Приеду в столицу — я ему такую весёлую жизнь устрою, он у меня в бумажках захлебнётся. Да я только ради этого вернусь к своей прежней работе, несмотря на все опасения!

Если, конечно, выйду из местного участка живой.

Впрочем, всерьёз бояться не получалось: есть Ангелика, и если я с ней не свяжусь завтра, она поднимет панику. А даже если бы её не было... Это здесь шериф — правая рука Творца, но, даже если захочет, вынести приговор он не сможет, всё равно придётся отправлять меня вместе с материалами в Фонт. А уж там вряд ли кто-то позволит себе нечто подобное.

— Сумку! — лапа Блака перегородила коридор.

На пару секунд я замерла в растерянности, не понимая, чего ещё он от меня хочет, но потом сообразила: я продолжала нервно цепляться за ручку сумки, которую не выпускала из рук с того самого момента, как попыталась с ней вместе вернуться в купе. Рефлекс, надо же...

Я молча сунула имущество шерифу, и тот освободил проход.

А снаружи меня встретил ветер. Он пах остро и солоно, непривычно, странно — и хлестал почище розог. Судорожно всхлипнув, я обхватила себя руками за плечи в попытке согреться: тонкая блузка — плохая защита от такого мокрого шквала.

Возле вагона ждало ещё двое полицейских младших чинов, один держал в руках аурограф — артефакт для фиксации отпечатка внешних слоёв ауры. Ну хоть что-то у них тут организовано нормально!

Я без лишних уговоров сунула дрожащую руку в небольшой чёрный ящичек. Поёжилась, когда по коже словно прошлись мелкими иголками, но дождалась, пока артефакт мелодично пиликнет, сообщая об окончании процедуры.

— Часто приходится сдавать? — Завр кивнул на коробочку, когда её хозяин разрешил мне убрать руку.

— Нет, — отозвалась я. — Послушайте, а мы можем уже пойти в этот ваш участок? Если я тут ещё и простужусь, то засужу вашего начальника к демонам!

Ну вот, я знаю Блака всего несколько минут, а его общество уже дурно влияет. Не припомню за собой раньше привычки грозить кому-то судом. Наверное, это какой-то внутренний протест против произвола шерифа: лёгкость и небрежность, с которой он нарушал все мыслимые законы и правила, вызывала оторопь и... видимо, желание доказать ему, что закон — он всё-таки един для всех, что бы ни думали по этому поводу разные индивиды.

— Извините, я... — растерянно пробормотал Завр, беспомощно огляделся. — Ладно, только давайте быстрее. Я сейчас вернусь, прикрой, — бросил он третьему полицейскому. Тот понимающе кивнул. — Пойдёмте.

— Руки! — буркнула я возмущённо, стряхнув с локтя крепкие пальцы мужчины. — Я вроде бы пока только задержана, а не арестована, и вроде бы не сопротивляюсь.

— Извините, — повторил Завр виновато и руки больше распускать не стал.

К счастью, далеко идти не пришлось, полицейский фургон ждал возле самых путей, понадобилось только обойти вагон и преодолеть несколько десятков метров через разъезды. Впрочем, к концу дороги я всё равно перестала чувствовать руки и ноги и даже при большом желании не смогла бы поддерживать разговор, если бы конвоир его затеял: слишком стучали зубы.

Транспорт, к моему облегчению, оказался не мрачной клеткой для перевозки заключённых, а обычным, пассажирским — ещё не автобус, но уже не классический фургон. В квадратном кузове — два ряда сидений вдоль стен, пространство посередине занято парой намертво прикрученных прямо к полу ящиков непонятного назначения — небольших и, кажется, жестяных. В какой-нибудь из них я бы, пожалуй, поместилась, если ужаться. Очень надеюсь, что они не арестованных в этих банках перевозят...

Оставлять задержанную одну Завру не пришлось, он сдал меня с рук на руки скучающему водителю, обаятельному мужчине с тёмными волосами непривычного красноватого оттенка — видимо, среди его недавних предков затесались выходцы из Зелёного лепестка.

— Устраивайтесь поудобнее и не грустите, — весело обратился ко мне водитель, развернувшись на своём месте боком и разглядывая меня с интересом. Я только и смогла, что отрывисто кивнуть в ответ. Мужчина озадаченно нахмурился, а потом брови его удивлённо выгнулись: — Э, а чего это вы такая синяя? Замёрзли, что ли?

На мой новый отрывистый кивок водитель отреагировал ещё большим удивлением, а когда я передёрнулась от прокатившейся по телу крупной, сильной дрожи, мужчина опомнился.

— Э-нет, так не пойдёт. Сейчас, где-то у меня тут было...

Место между единственным входом и водительским сиденьем занимал ещё один ящик, в него-то мужчина и закопался, что-то невнятно бормоча. Наконец, на свет он извлёк толстую промасленную тряпку, оказавшуюся при ближайшем рассмотрении курткой. Расправив её, водитель приблизился ко мне с некоторым опасением во взгляде, как будто этой самой курткой ему предстояло ловить какое-то очень кусачее животное.

— Только она не очень чистая, но больше ничего нет... Надо?

Я опять отрывисто кивнула. Да плевать уже на блузку! Здоровье дороже, а так до воспаления лёгких недалеко...

Мои плечи в толстую, тяжёлую, пахнущую смазкой робу водитель укутал сам — заботливо, отечески. Обернул, поправил... Я прикрыла глаза, пытаясь дышать неглубоко и одновременно зарыться в куртку глцбже — да, пахла она резко и неприятно, но была {тёплой}. Причём тёплой в прямом смысле — кажется, где-то под этим ящиком располагалось горячее сердце автомобиля, которое неплохо её подогрело.

Окинув меня задумчивым взглядом, водитель вдруг радостно просиял и раздосадованно хлопнул себя ладонью по лбу, после чего опять зарылся в свой ящик. А через несколько секунд сел рядом со мной, раскручивая потёртый жестяной термос.

Кажется, я уже люблю этого человека...

Обжигающе-горячую крышку-кружку водителю пришлось вкладывать в мою руку почти силком. Сначала разжать судорожно стиснутые пальцы, потом — пристроить трясущуюся ладонь на гладком бортике. Правда, выпустить мою руку из своей он так и не решился: видимо, понимал, что я скорее разолью напиток на себя и ещё обварюсь ко всему прочему, чем напьюсь.

— Э! И точно — ледышка, — хмыкнул он, выпростал из-под куртки вторую мою ладонь, сжал своей свободной. Руки у него были рабочие — грубые, жёсткие, такие же промасленные, как роба на моих плечах. Но восхитительно горячие. Нет, определённо, я уже его люблю! — Что там стряслось-то такое?

— Труп, — лаконично выдохнула я. Меня всё ещё трясло, так что строить длинные фразы пока даже не пыталась.

— Эге! — неопределённо присвистнул мужчина. — Да вы пейте, пейте чай, простудитесь ещё! Что вы в таком виде выскочили? Не лето же...

Я с шумом отхлебнула восхитительно горячей и изумительно сладкой жидкости, не чувствуя другого вкуса, кроме сахара.

— Меня ваш ше… риф не спрашивал, — поведение Адриана Блака настолько возмущало, что я даже сумела выпалить всё это на одном дыхании, всего единожды запнувшись в середине.

— С ним бывает. — Улыбка у мужчины оказалась замечательной — лучистой, искренней. Я даже непроизвольно растянула дрожащие губы в ответной.

— Он всегда такой?

— Какой? — уточнил водитель.

— Громкий и грубый.

— Да нет, что вы! — заступился он за своего начальника. — Адриан хороший мужик и шериф хороший. Просто третьи сутки уже на ногах, а ему не спать вредно.

— Это всем вредно, — проворчала я, потихоньку оттаивая. Во всех смыслах.

— Это да. Но ему совсем вредно. Некроманты... — водитель недвусмысленно покрутил пальцем у виска, я согласно хмыкнула. — Я, кстати, Владимир, можно Влад.

— Вы из Зелёного лепестка... Владимир? — спросила, пробуя на вкус непривычное имя.

— Ну да, — улыбнулся он.

— Как же вас сюда занесло? — пробормотала я задумчиво. — Лавиния. Можно Винни.

В странных вещах проявляется у меня перемена места и обстоятельств. Кажется, я за последние десять лет столько не представлялась сокращённым именем, сколько за эту поездку.

Впрочем, за все эти годы я и с людьми столько не знакомилась в неформальной обстановке, всё больше на работе...

— Так получилось, — со смешком отмахнулся мужчина. — Родители переехали по работе, отец у меня целитель. Ну а я потом тоже вот прижился... Встречный вопрос: а как в эту глушь занесло такую женщину, как вы?

— Какую? — совершенно искренне растерялась я.

— Роскошную, — широко улыбнулся он.

— Грубая лесть, но всё равно приятно, — не удержалась от ответной улыбки. — Вообще-то я ехала отдохнуть в тихом, спокойном месте, по рекомендации одного знакомого. Но что-то пошло не так, — я бросила выразительный взгляд на окно, об которое ветер разбивал крупные дождевые капли, и поёжилась. Бедные остальные пассажиры, сколько их там мурыжить будут?

— Эй, ладно, отдохнёте ещё! — жизнерадостно заверил он. — Тут красиво. Правда, погода сейчас... Но это ненадолго. А чего вас капитан сюда погнал-то? Неужели подозревает?

— Понятия не имею, — напоминание об этом человеке заставило неодобрительно поморщиться. — Он даже спрашивать ничего не стал и смотреть что-то — тоже, всех выгнал. И всех приезжих отправил в изолятор, так что скоро ещё придут жертвы его произвола. А ещё он грозился всех вместе с вагоном законсервировать. Что это значило?

— Э! Ну да, оно и понятно... — задумчиво протянул Владимир.

— Понятно что?

— Так Вит, ну доктор наш, грозился убить любого, кто его до утра тронет. Может, как врач, он, если вдруг роды или что ещё срочное, и пойдёт навстречу, то труп смотреть...

— И что?

— Ну капитан — он очень сильный некромант. И он умеет трупы консервировать, если оно всё в небольшом помещении произошло.

— Консервировать?.. — тупо переспросила я, после чего наконец сообразила: — Погодите, то есть изолировать от потока?

— Э... наверное. Я не очень в этом понимаю.

Ну, Марг! Ну, удружил!

Сырая магия — это поток, в каждом лепестке он свой. Сквозь Зелёный идёт поток смешанной, разнородной магии, Сердцевина, как линза, разлагает его на составляющие, усиливает и направляет чистые «цвета» в стихийные лепестки, а в наш Белый — отражает всё то, что не удалось изменить, а также часть изначальной, смешанной силы, изменённой по сравнению с исходным материалом.

Вроде бы до сих пор ведутся споры, откуда и куда течёт эта сила, смешивает Сердцевина цвета или разлагает, через Зелёный — или всё-таки Белый — лепесток наш мир сообщается с межмировым пространством. Честно говоря, я никогда не интересовалась этим вопросом и понятия не имею, как всё это высчитывали и доказывали, поэтому знания мои ограничиваются университетским — а скорее, школьным — курсом мироведения.

Но как бы ни было всё устроено на самом деле, а именно этот общий поток подгоняет все перемены, которые происходят в мире. Мы все находимся внутри него, пусть даже самые сильные маги не способны ощутить его течение, только кажущуюся статичной силу. Часто поток этот связывают со временем — и технически, и аллегорически.

Существует... трудно назвать эту грандиозную систему скромным словом «чары». Скорее, методика и сложный комплекс действий, позволяющий выключить некий сравнительно небольшой и относительно замкнутый объект из потока. Не знаю, способны ли на что-то подобное маги из других лепестков, но наши некроманты умеют.

Что в таком состоянии происходит с предметами — достоверно неизвестно, но живые существа от такого умирают. Наверное, мгновенно. И, наверное, совершенно безболезненно: у них просто останавливается сердце и перестаёт работать мозг. Считается, что невозможно вырвать из потока душу, и именно насильственное разделение души и тела приводит к смерти.

Способ этот имеет массу недостатков и ограничений, поэтому используют его крайне редко, но всё равно статус такой процедуры и её результатов вполне чётко определён законом. И, как ни странно, выключение места происшествия из потока является не только допустимым, но даже рекомендуемым следственным действием, если вдруг нет возможности провести полноценный осмотр. «Странно» — потому что от местного шерифа не приходилось ждать какого-либо уважения к законам.

А ещё, насколько я знала, «в поле» для проведения такой процедуры требовались усилия двух-трёх некромантов.

Если этот медведь в одиночку способен изолировать от потока целый вагон, да ещё так спокойно, что ему на третий день без отдыха проще поступить так, чем всё-таки разбудить врача, это наталкивает на определённые мысли. Как минимум о том, что Адриан Блак — самый сильный некромант из всех, кого я знаю.