Деревенские сказки. Сказки о домовых, банниках и других хранителях

– Спасибо, хозяин, – говорит Григорий, выходя на крыльцо.

Из будки доносится сонное бормотание. Это значит: «Пожалуйста. И не кричи с утра».

Шишок и пустая корзинка

После того как Григорий наладил жизнь в доме, во дворе, в бане, в погребе и даже в колодце, одна беда оставалась – лес. Вернее, не сам лес, а лесные дары. Григорий ходил за грибами каждую осень, ходил за ягодами каждое лето – и каждый раз возвращался с пустой корзинкой.

Ну, почти пустой. Два-три сыроежки, горстка кислой земляники на самом дне, да и всё. А соседи уходили в тот же лес с полными вёдрами: и боровики, и подосиновики, и черника, и голубика, и ежевика, и иван-чай – хоть косой коси.

– Что за напасть? – вздыхал Григорий, бросая пустую корзинку в сени.

Кузьма, сидевший на печи, только усмехался в усы.

– Ты забыл, – сказал он наконец, – что не только у нас в доме и во дворе хозяева есть. Есть ещё тот, кто в поле, в овраге и в роще живёт. Меж грибом и ягодой. И если он на тебя сердит – не видать тебе ни боровика, ни голубики.

– Кто такой? – нахмурился Григорий.

– Шишок, – прошептал Кузьма. – Лесной сторож. Не леший, нет. Леший за деревьями смотрит и за зверьём. А Шишок – за тем, что на земле растёт: грибы, ягоды, травы целебные. Он знает, где самый лучший иван-чай, где кипрей, где земляника слаще мёда. И он не любит, когда приходят с пустыми руками и злым сердцем.

– А я с добрым прихожу! – возразил Григорий.

– С добрым, да без уважения, – сказал Кузьма. – Ты хоть раз ему гостинец оставил? Яйцо там, всмятку сваренное? Он это обожает. Шишок яйца любит – горячие, жидкие, чтобы желток тёк.

Григорий задумался. Действительно, ни разу.

На следующее утро он сварил два яйца всмятку, положил их в карман, прихватил корзинку и пошёл к оврагу, где, по словам Кузьмы, Шишок чаще всего ночевал – под старым пнём, поросшим мхом.

Овраг был глубокий, тенистый. На дне его журчал ручей, а по склонам росла такая густая ежевика, что Григорий в прошлом году только руки поцарапал – ни одной ягоды не нашёл.

Он спустился на дно, огляделся и сказал громко:

– Шишок, хозяин здешний, выходи. Я с добром.

Ни звука. Только ручей журчит, да птица где-то в роще аукнулась.

Григорий достал из кармана одно яйцо, положил его на мох у пня. Второе оставил в кармане – про запас.

– Это тебе, – сказал он. – Всмятку, как ты любишь.

И сел на пенёк ждать.

Минуту ждал, вторую. Потом из-под пня показался нос. Круглый, блестящий, как ягодка. Потом глаза – чёрные, быстрые. Потом весь Шишок вылез: маленький, коренастый, лохматый с головы до ног.

Он подошёл к яйцу, понюхал, постучал пальцем – яйцо было ещё тёплое. Потом ловко разбил скорлупу о камень и выхлебнул жидкий желток одним глотком. Глаза его заблестели.

– Ай да молодец, – прошамкал Шишок. – А я думал, ты забыл про меня. Третий год ходишь, ни разу яйца не принёс. Вот я и прятал от тебя всё. Грибы – в другую сторону прятал, ягоды – под листья. А землянику сам съедал.

– Так это ты? – изумился Григорий. – А я на погоду думал!

– Какая погода, – фыркнул Шишок. – Погода хорошая. Это ты не умел договариваться.

Он вытер рот рукавом, посмотрел на Григория внимательно.

– Ну, ладно. Раз принёс угощение, и я тебе помогу. Иди вон туда, – он махнул рукой в сторону рощи за оврагом. – Там под тремя соснами – маслята, полная полянка. А за ними, в логу, голубика. Ещё неделю будет – потом уйдёт. Иван-чай – на том склоне, где солнце с утра. Только не вырывай с корнем, срезай ножницами.

– А ежевика? – спросил Григорий.

– Ежевика – моя, – строго сказал Шишок. – Но раз ты принёс яйцо, могу поделиться. Иди вниз по оврагу, там кусты, что ниже всех. На них уже поспела. И не топчи!

Григорий поклонился и пошёл. И правда: под тремя соснами – маслята, как на подбор. В логу – голубика, синяя, сладкая. На склоне – иван-чай, высокий, цветущий. А внизу по оврагу – ежевика, крупная, чёрная, так и просится в рот.

Корзинка наполнилась быстро. Потом вторая. Потом Григорий побежал домой за ведром.

С того дня у Григория с Шишком завелась дружба. Каждый раз, собираясь в лес, Григорий варил яйцо всмятку, заворачивал в тряпицу и клал у старого пня в овраге. А Шишок, если был в духе, оставлял на том же пне знак: три ягоды земляники на березовом листе – иди туда, мол, там урожай.

Иногда Шишок сердился – если Григорий много брал или топтал кусты. Тогда яйцо оставалось нетронутым, и Григорий понимал: сегодня не надо ходить. Надо подождать.

А если Шишок был особенно доволен, он подсказывал самые тайные места: где растёт кипрей, где – медвежья ягода, а где можно найти белый гриб с кулак.

И пошла у Григория жизнь полная: и мясо своё, и мёд, и грибы, и ягоды, и травы душистые на зиму сушить. Всё было на столе – и свежее, и солёное, и сушёное, и варенье.

А соседи дивились:

– Григорий, ты что, с лесом договорился?

Григорий хитро щурился и отвечал:

– Договорился. У каждого в лесу свой сторож. Надо его уважать. И яйца всмятку не забывать.

Упрямая коза

Дела у Григория шли хорошо. Куры неслись, пчёлы давали мёд, на огороде всё росло, в лесу Шишок показывал самые грибные места. Одного не хватало – своего молока. Корова – это хлопотно, а вот коза… коза – оно в самый раз. И молоко полезное, и шерсть тёплая, и места мало занимает.

И вот однажды Григорий съездил на базар и привёл козу. Хорошую, белую, с крутыми рогами и умными глазами. Звали её Зорька. Соседи хвалили: «Отличная коза, молочная, смирная». Григорий радостный привязал её в хлеву, насыпал свежего сена, налил воды.

– Живи, Зорька, – сказал. – Будем дружить.

А Зорька… Зорька как заорёт!

Не по-козьему, а дико, жутко. Копытами в стену забила, головой замотала, сено разбросала, воду опрокинула. А ночью – вообще кошмар. Кричит так, что в доме Григорий подскакивал на печи. Соседи в окна стучали: «Уйми животное!»

Григорий к ней утром – она в угол забилась, дрожит, молока ни капли. Выдоить пытался – Зорька лягается. Сена не ест, пьёт только воду, и ту со страхом.

– Кузьма, – взмолился Григорий вечером. – Что с козой? Может, заболела?

Домовой спустился с печи, подошёл к порогу хлева, прислушался. Потом отшатнулся и замотал головой.