Деревенские сказки. Сказки о домовых, банниках и других хранителях

Дворовой подумал.

— Четвёртое — не кричать во дворе с утра пораньше. Я сплю чутко.

И сел наблюдать деловито за работой.

Григорий взялся за дело. Три дня он разбирал двор. Грабли повесил на гвоздики. Лейку отнёс в сарай. Корыто распилил на дрова — оно и правда дырявое было. Поленницу сложил ровными рядами, чтобы каждое полено лежало как солдатик.

Потом починил будку. Сколотил новые доски, постелил внутрь душистого сена, положил старый бабушкин половичок (Кузьма разрешил, шепнул, что Дворовому такой подарок будет в радость). И каждое утро стал сыпать горсть зерна у порога — пшеницу, овёс, чуть подсолнечных семечек для радости.

На четвёртое утро Григорий вышел во двор и ахнул.

Грабли висели не просто на гвоздиках — а в алфавитном порядке по размеру. Лейка блестела, будто её начистили. Поленница стояла такой ровной, что хоть линейкой мерь. А в будке, на пороге, лежал гостинец — три пёрышка сороки, гладкий камушек и записка из берёсты с одним словом: «Ладно».

Григорий усмехнулся и повесил пёрышки над дверью в сарай — рядом с рябиновыми бусами Подпольника.

С той поры во дворе у Григория всегда порядок. Дворовой по ночам проверяет, не забралась ли лиса в курятник, не рассыпалось ли зерно, не сломалась ли калитка. А если Григорий случайно оставит лопату не на месте, к утру она всегда оказывается прислонённой к стене — ручкой вверх.

— Спасибо, хозяин, — говорит Григорий, выходя на крыльцо.

Из будки доносится сонное бормотание. Это значит: «Пожалуйста. И не кричи с утра».

Шишок и пустая корзинка

После того как Григорий наладил жизнь в доме, во дворе, в бане, в погребе и даже в колодце, одна беда оставалась — лес. Вернее, не сам лес, а лесные дары. Григорий ходил за грибами каждую осень, ходил за ягодами каждое лето — и каждый раз возвращался с пустой корзинкой.

Ну, почти пустой. Два-три сыроежки, горстка кислой земляники на самом дне, да и всё. А соседи уходили в тот же лес с полными вёдрами: и боровики, и подосиновики, и черника, и голубика, и ежевика, и иван-чай — хоть косой коси.

— Что за напасть? — вздыхал Григорий, бросая пустую корзинку в сени.

Кузьма, сидевший на печи, только усмехался в усы.

— Ты забыл, — сказал он наконец, — что не только у нас в доме и во дворе хозяева есть. Есть ещё тот, кто в поле, в овраге и в роще живёт. Меж грибом и ягодой. И если он на тебя сердит — не видать тебе ни боровика, ни голубики.

— Кто такой? — нахмурился Григорий.

— Шишок, — прошептал Кузьма. — Лесной сторож. Не леший, нет. Леший за деревьями смотрит и за зверьём. А Шишок — за тем, что на земле растёт: грибы, ягоды, травы целебные. Он знает, где самый лучший иван-чай, где кипрей, где земляника слаще мёда. И он не любит, когда приходят с пустыми руками и злым сердцем.

— А я с добрым прихожу! — возразил Григорий.

— С добрым, да без уважения, — сказал Кузьма. — Ты хоть раз ему гостинец оставил? Яйцо там, всмятку сваренное? Он это обожает. Шишок яйца любит — горячие, жидкие, чтобы желток тёк.

Григорий задумался. Действительно, ни разу.

На следующее утро он сварил два яйца всмятку, положил их в карман, прихватил корзинку и пошёл к оврагу, где, по словам Кузьмы, Шишок чаще всего ночевал — под старым пнём, поросшим мхом.

Овраг был глубокий, тенистый. На дне его журчал ручей, а по склонам росла такая густая ежевика, что Григорий в прошлом году только руки поцарапал — ни одной ягоды не нашёл.

Он спустился на дно, огляделся и сказал громко:

— Шишок, хозяин здешний, выходи. Я с добром.

Ни звука. Только ручей журчит, да птица где-то в роще аукнулась.

Григорий достал из кармана одно яйцо, положил его на мох у пня. Второе оставил в кармане — про запас.

— Это тебе, — сказал он. — Всмятку, как ты любишь.

И сел на пенёк ждать.

Минуту ждал, вторую. Потом из-под пня показался нос. Круглый, блестящий, как ягодка. Потом глаза — чёрные, быстрые. Потом весь Шишок вылез: маленький, коренастый, лохматый с головы до ног.

Он подошёл к яйцу, понюхал, постучал пальцем — яйцо было ещё тёплое. Потом ловко разбил скорлупу о камень и выхлебнул жидкий желток одним глотком. Глаза его заблестели.

— Ай да молодец, — прошамкал Шишок. — А я думал, ты забыл про меня. Третий год ходишь, ни разу яйца не принёс. Вот я и прятал от тебя всё. Грибы — в другую сторону прятал, ягоды — под листья. А землянику сам съедал.

— Так это ты? — изумился Григорий. — А я на погоду думал!

— Какая погода, — фыркнул Шишок. — Погода хорошая. Это ты не умел договариваться.

Он вытер рот рукавом, посмотрел на Григория внимательно.

— Ну, ладно. Раз принёс угощение, и я тебе помогу. Иди вон туда, — он махнул рукой в сторону рощи за оврагом. — Там под тремя соснами — маслята, полная полянка. А за ними, в логу, голубика. Ещё неделю будет — потом уйдёт. Иван-чай — на том склоне, где солнце с утра. Только не вырывай с корнем, срезай ножницами.

— А ежевика? — спросил Григорий.

— Ежевика — моя, — строго сказал Шишок. — Но раз ты принёс яйцо, могу поделиться. Иди вниз по оврагу, там кусты, что ниже всех. На них уже поспела. И не топчи!

Григорий поклонился и пошёл. И правда: под тремя соснами — маслята, как на подбор. В логу — голубика, синяя, сладкая. На склоне — иван-чай, высокий, цветущий. А внизу по оврагу — ежевика, крупная, чёрная, так и просится в рот.

Корзинка наполнилась быстро. Потом вторая. Потом Григорий побежал домой за ведром.

С того дня у Григория с Шишком завелась дружба. Каждый раз, собираясь в лес, Григорий варил яйцо всмятку, заворачивал в тряпицу и клал у старого пня в овраге. А Шишок, если был в духе, оставлял на том же пне знак: три ягоды земляники на березовом листе — иди туда, мол, там урожай.