Порог

Он читал о том, что «самого главного глазами не увидишь». И смотрел на меня. Только на меня. И я видел в его глазах не пустоту, а отражение своей верности.

Он читал, а я лизал его солёные пальцы и понимал одно: всё кончилось. Кончилась Грусть, кончилось Отчаяние. Мы снова двое.

Мы – стая.

Он – Мой Человек, а я – его Верный. И этот закон сильнее любого другого.

Он захлопнул книгу. Эхо прокатилось по залу, заставив меня трусливо поджать хвост. Он прижал меня к себе, уткнулся лицом в мою шею, и всё его тело сотрясали рыдания.

– Прости, – выдохнул он. – Прости меня, Верный. За всё.

Я вилял хвостом. Я прощал. Я прощал всё: и пинок, и голод, и Серую Кашу. Потому что сейчас он пах Любовью. А ради этого запаха я был готов простить что угодно.

* * *

Дорога домой превратилась в сущий кошмар. Я совершенно не мог нюхать траву и метить деревья, потому что приходилось буквально тащить Хозяина домой за Звенящую Змею. Он еле ноги волочил. Как раненый зверь. Из его глаз продолжала течь Солёная Вода. А он сам… Больше он не пах ни Верой, ни Надеждой, ни Любовью. Теперь от него пахло чем-то холодным и горьким. Как пепел. Как зола давно потухшего костра.

Когда мы вернулись домой, Феликс первым делом начал пить Злую Воду, сжимая бутылку дрожащими руками.

– Прости, Верный. Ты всё равно не поймёшь.

Сначала Феликс пил по чуть-чуть.

– Не смотри на меня так, – говорил он. – Мне надо чуточку выпить. Я без этого совсем спать не могу. А завтра пойдём гулять вместе. Я обещаю.

Но постепенно он вернулся к тому, что пил постоянно. И всё чаще пах Пеплом, чем Любовью.

Больше мы никуда не ходим. Наша связь истончается с каждым днём, как перетёртая верёвка. Сначала он перестал мне давать Холодную Серую Кашу. Это был последний ритуал, который мы хоть как-то, но соблюдали. Я научился есть на помойках. Однажды я даже принёс Феликсу одну почти целую сосиску, полагая, что он тоже голоден. Но он лишь отмахнулся от меня, как от чего-то ненужного. И он постоянно пил Злую Воду. Всегда.

А вчера он снова меня ударил. Так больно, что внутри меня даже что-то хрустнуло. И наша Связь стала почти невидимой.

А сегодня… сегодня он снова пил. Сидел и смотрел в стену пустым взглядом. Потом этот взгляд медленно пополз на меня. Инстинкт заставил меня поднять голову и слабо вильнуть кончиком хвоста – старая привычка, в которой уже не было радости.

Я подошёл и ткнул его мордой. Я смотрел ему в лицо широко открытыми глазами, готовый исполнить любую его команду. Но он отвернулся. Словно ему было больно на меня смотреть.

– Так больше не может продолжаться, приятель, – сказал он хриплым, почти неузнаваемым голосом. – Это конец.

Хозяин взял Холодный Железный Камень со стола. Я потянулся носом, чтобы обнюхать Феликса, и понял, что от него опять пахнет Любовью. Только совсем другой Любовью. Как будто у неё выросли клыки. Он поднял Камень, направил на меня и зажмурил глаза. Последнее, что я увидел, – это две тяжёлые капли Солёной Воды, слетевшие с его подбородка.

Грохот ударил по ушам и вонзился мне в хвост.

Я взвыл. Это была не просто боль. Это было чувство, будто сама моя душа, моё предназначение быть Верным, были отстрелены вместе с куском моего тела. Предательство. Связь не просто порвалась – её разорвало в клочья. Это больше не Мой Человек. Мы не Стая. Я ему больше не нужен.

Продолжая скулить и прихрамывать, поджав окровавленный обрубок хвоста, я выбежал из этого проклятого дома. Остановился. Последний раз обернулся. И ушёл. Навсегда.

На повороте улицы позади меня грянул ещё один глухой выстрел. Я знал, что он сделал. Это была точка.

Я знал наверняка, что это точка.

Как среди неба ясного разряд и гром.

Теперь я Верный-одиночка.

Теперь весь мир – это огромный дом.

И многих на своём пути я встретил.

Орлов, медведей, кошек и собак.

Никто потери даже не заметил.

И рыбе наплевать, где есть рыбак.

Природа ныне с лёгкостью вздохнула.

Не пилят сук. И не идёт дымок.

Страницу повести она перелистнула

О тех, кто её частью стать не смог.

Бордовый халат (часть 1)

«У меня не получается».

Борис смотрел на жену и не мог развидеть облачко с этой фразой над её головой.

Не то чтобы он видел его буквально. Нет. Борис был редактором. Не просто редактором – диагностом литературной боли. Его дар был прост и невыносим. Он безошибочно чувствовал во всём саму суть несовершенства, облачённую в одну ёмкую фразу. И просто любил визуализировать эти фразы в виде облачка над головой.

Когда к нему приходили писатели, ему хватало обмолвиться с ними лишь парой слов, чтобы увидеть непосредственно то, что требовало редактуры. И благодаря своему мастерству он мог помочь каждому. Абсолютно каждому. Кроме своей жены.

Она сидела, скрючившись, в его любимом кресле, с ногами, засунутыми под себя. На ней был её любимый бордовый шёлковый халат – её главный «рабочий костюм», в котором она писала все свои книги. Борис помнил, как подарил его восемь лет назад, после выхода её первого романа. «Пусть он станет счастливым», – сказал он тогда. И халат стал талисманом.