Критический порог. Истории с реанимации

Ирина нахмурилась. Она не любила, когда он вспоминал 90-е. Не потому что знала — потому что не знала. Он никогда не рассказывал. Только обрывки. «Было время». «Работали». «Друзья были». Она не переспрашивала. Может, боялась услышать. Может, просто доверяла.

— Дети приедут, не надо при них, — сказала она тихо. — Не надо ничего вспоминать. Они не знают.

— Я и не собираюсь, — ответил он.

Повисла пауза. Монитор пищал. Где-то за стеной закричал пациент — бредовым, нечеловеческим голосом. Ирина вздрогнула.

— Нормально, — сказал Протопопов. — Это у соседа. Психоз, у него рак горла он не хочет жить и постоянно выдергивает трубки.

— Тяжелое у вас отделение.

— Реанимация. Другого не бывает.

Она еще посидела. Подержала его за руку. Сказала, что приедет завтра с утра.

— Передай дочери, — сказал Протопопов, — пусть не рыдает при мне. Я этого не люблю.

— Не будет.

Она встала, поцеловала его в лоб. Губы сухие, теплые. И вышла.

Протопопов смотрел на дверь, которая закрылась за ней. Подумал: «Двадцать лет вместе. И ни разу не спросила. Ни разу». Он не знал, хорошо это или плохо.

Он закрыл глаза.

Они ввели его в кому под вечер.

Протопопов слышал, как медсестра говорит врачу: «Давление стабильное, можно начинать». Потом кто-то поставил укол в капельницу. Он почувствовал холод, бегущий по вене, потом тепло, потом — ничего.

Погружение было мягким. Не как в прошлый раз, когда он падал в черную воду. Сейчас он просто поплыл. Вниз, но не страшно. Как в детстве — нырнул с вышки на речке, и вода приняла.

Он открыл глаза.

Он стоял посреди улицы. Старой, знакомой. 1990-й год. Самара, район металлургов. Он узнал этот двор. Пятиэтажки хрущевские, облезлые, с козырьками из шифера. Гаражи-ракушки вдоль забора. Пахло бензином, кошками и жареными семечками.

На нем была кожаная куртка. Дешевая, китайская, но для того времени — крутая. Джинсы «Монтана», подделка. Кроссовки «Адидас» с тремя полосками — тоже подделка. Ему двадцать лет. Он тощий, злой, с прыщавым лицом и горящими глазами.

— Прот, ты ворон считаешь? — окликнули его сзади.

Он обернулся. У гаража стояли трое. Дуля — но молодой, без седины, в такой же кожаной куртке, с золотой цепью на шее. Савва — бритый, с бычьей шеей, в спортивном костюме. И Гвоздь — маленький, юркий, с бегающими глазами.

Дуля улыбался. Золотой зуб еще не вставил — тогда еще целы были свои. Но взгляд уже тот. Хищный.

— Идем реще, — сказал Дуля. — Дело есть.

Они пошли. Мимо гаражей, мимо детской площадки, где мамаши с колясками шарахались в стороны. Протопопов — тогда еще просто Олег, без клички — шел чуть сзади. Он был в этой компании младшим. шустрилой. Но он знал: это временно.

Они зашли в подъезд. Темный, вонючий, с разбитыми почтовыми ящиками. Поднялись на третий этаж. Дуля постучал в дверь — три коротких, два длинных.

— Кто? — спросили из-за двери.

— Свои. Открывай.

Дверь открыл мужик лет сорока, в трениках и майке-алкоголичке. Он был пьян, но не сильно. Увидел Дулю — побледнел.

— Андрей Сергеич, я сегодня, я всё принес, вы не думайте…

— Закройся, — сказал Дуля, проходя внутрь.

Квартира была маленькая, заваленная тряпьем. На кухне пили чай две женщины — одна старая, другая молодая. Молодая подняла глаза, и Протопопов запомнил их на всю жизнь. Карие. Испуганные.

— Вы чего? — сказал мужик. — Женщины же тут. Дети.

— А ты должен был вчера, — спокойно сказал Дуля. — Я сказал — вчера. Ты сказал — да. Где деньги?

— Завтра. Я завтра точно. У меня клиент подвел, но завтра…

Дуля посмотрел на Протопопова. Тот стоял у двери и не знал, что делать. Первое серьезное дело. Первое поручение.

— Олег, — сказал Дуля. — Покажи ему, что будет, если он нас подведет.

Протопопов сделал шаг вперед. В руке у него был обрезок трубы — короткий, тяжелый. Он не помнил, откуда он взялся. Может, Дуля дал, может, сам подобрал.

Мужик смотрел на него. В глазах — страх.

Протопопов ударил. Не в голову — в плечо. Хрустнуло. Мужик заорал, упал на пол. Женщины закричали. Старая закрыла лицо руками. Молодая — та, с карими глазами — смотрела на него. Не на мужика. На него.

— Хватит, — сказал Дуля. — Завтра чтобы деньги были. Или приедем еще раз.

Они вышли. На лестнице Дуля похлопал Протопопова по плечу.

— Молодец. Четко ты терпилу приложил.

— Нормально так…, — сказал Олег. Он смотрел на свои пальцы. Они не дрожали. Вообще. Ни капли.

— Будешь работать. — Дуля достал сигареты. — Как тебя кличут?

— Олег.

— Олегов много. Будь Протом. Протопопов — значит Прот. Коротко и ясно.

Они спустились во двор. На лавочке сидели пацаны, курили. Увидели Дулю — заулыбались. Уважали. Боялись.

Протопопов — теперь Прот — закурил.

В окне третьего этажа горел свет. Кто-то плакал. Он не обернулся.

Палата. Голубые стены. Монитор.

Протопопов открыл глаза. Сердце билось часто — монитор зашкаливал.

В углу, на тумбочке, сидел Дуля. Живой. Молодой. С золотым зубом и щелкал семечки, то и дело сплевывая на пол шелуху.

— Ну че, теперь вспомнил? — спросил он.

— Вспомнил, — сказал Протопопов. Горло пересохло.

— Это только начало, — сказал Дуля. Он достал сигарету, но не закурил. Крутил в пальцах. — Ты там не просто плечо сломал. Ты потом много чего сделал.

— Я знаю.

— Она смотрела на тебя. Помнишь?

— Помню.

— Она еще придет.

Дуля встал, подошел к окну. Сквозь щель в шторе пробивался вечерний свет.

— Ты думал, она забыла? — спросил он не оборачиваясь. — Никто не забывает. Ни живые, ни мертвые.

Он обернулся. Улыбнулся. И исчез.

Протопопов лежал один. Смотрел в потолок. В ушах всё еще звучал крик мужика и женский плач из окна.

— Прот, — прошептал он. — Хорошую кличку ты мне придумал, Дуля.

Он закрыл глаза.

Погнали. Четвертая глава — дети. И первый разговор с сыном, который чувствует фальшь. А потом — новое погружение, где Протопопов увидит того, кого убил лично.

Глава 4. Кровь

Они пришли вместе — Аня и Кирилл. Аня впереди, заплаканная, с дрожащими губами. Кирилл за ней — высокий, под два метра, с отцовскими плечами и материнскими глазами. В руках у него был пакет с фруктами и бутылка минералки.

— Папа, — Аня подбежала к кровати, схватила его за руку. — Папочка, ты как?

— Живой, — сказал Протопопов. — Не верещи.

Он сказал это мягче, чем обычно. Аня всегда была его слабостью. Родилась в 2001-м, когда он уже пытался слезть с иглы прошлого. Он помнил, как впервые взял её на руки — крошечную, теплую, с кулачками, сжатыми так, будто она уже готова драться. Он тогда подумал: «Вот за кого я буду рвать». И рвал. Только вот иногда — непонятно кого.

— Мы приехали как узнали, — сказал Кирилл. Поставил пакет на тумбочку. — Мать в истерике была.

— Я видел. — Протопопов посмотрел на сына. Тот избегал его взгляда. Всегда избегал. С детства. — Как в Тольятти?

— Нормально. Работа есть.

Кирилл закончил строительный, работал прорабом на каком-то объекте. Протопопов гордился им, но никогда не говорил. Сын вырос правильным — без тяги к легким деньгам, без ночных гулянок. Не в отца.

— Садитесь, — сказал Протопопов. — Чего стоите.

Они сели. Аня на стул, который придвинула к самой кровати. Кирилл на подоконник. В палате стало тесно.

— Врач сказал, как состояние более менее стабилизируется, будут делать коронографию, и там решат какая нужна будет операция, — сказал Кирилл. — Шунтирование или стентирование.

— Знаю.

— Ты согласен?

— А у меня выбора нет? — Протопопов усмехнулся. — Либо так, либо в землю.

— Не говори так папочка, — Аня сжала его руку. — Не говори.

Он посмотрел на дочь. Двадцать лет. Красивая, в мать — мягкая, добрая. Учится на психолога. Смешно. Папа бывший бандит, дочь-психолог.

— Как учеба? — спросил он.

— Хорошо. Сессию сдала. — Она всхлипнула. — Пап, мы так испугались…

— Всё, — он перебил. — Не ной. Я здесь. Живой.

Кирилл смотрел в окно. Молчал. Слишком долго. Протопопов знал эту паузу.

— Говори, — сказал он сыну.

Кирилл обернулся. Глаза у него были жесткие.

— Ты куришь, папа. Ты пьешь. Ты не спишь ночами. Тебе говорили — давление. Тебе пятьдесят три, а ты как пацан — всё бессмертный.

— Кирилл, — Аня дернулась.

— Нет, мать молчит, а я скажу. — Кирилл встал с подоконника. — Ты себя не бережешь. Ты не ходишь к врачам. Ты работаешь как проклятый. Зачем? Кому это надо?