Тихое

– Нет-нет-нет, ни хрена мне не будет! – сказал вслух Славка заплетающимся языком, пытаясь убедить себя, что бояться ему нечего. Сколько уж бессонных ночей он провел вот так, в панике, и ничего, пережил – ничто за ним не явилось. И с чего бы жуткой твари вдруг лезть сегодня?

Он отпил из горла, едва ощутив, как водка обжигает горло, и даже не стал закусывать – только громко рыгнул, довольный собой и тем, как он смог себя успокоить. И правда, чего он волнуется-то? Ну и хрен с ним! Даже если ему не привиделось все это тогда в подвале, – ну и что? Там ведь какая-никакая, а целая система понадобилась, чтобы… Короче, даже если ОНО и правда там было, то до него, Вячеслава, не сможет и не захочет добираться, верно? С Залепиным-то все ясно, он сразу орал, что тварь его, мол, пометила… И, вспомнив это, Слава замер. Посмотрел на свои толстые, пожелтевшие от сигарет пальцы – те немного плыли в пространстве от выпитого.

По спине пробежал холодок. В памяти открылась картинка, как он касается уже потерявшего сознание Васи Залепина и как чувствует на вот этих самых пальцах нечто, что сначала принял за пот. И лишь потом до него дошло, что это именно та непонятная жижа, от которой здоровяк пытался избавиться. А если так… тварь и его самого пометила? Нет-нет! Не может быть, чтобы и он… Вячеслав понюхал пальцы – ничего необычного, но он всегда плохо различал запахи, это у него с детства еще, как гайморитом переболел. К врачу батя его не вел до последнего: насморк просто у пацана, чего занятых людей зря беспокоить? И потому как ни старался Славка, а унюхать ничего не мог. Но что, если по этой жиже тварь все-таки как-нибудь найдет его?

Ударил гром. Дважды. Вячеслав поднял голову, задумавшись. Как же это так? Но точно, удара было два: сначала один, громкий такой, а потом второй, гораздо тише, но будто бы ближе… будто бы… по стеклу… чем-то… Слава вскочил и на неверных ногах направился в зал, стараясь даже не дышать. Остановился в коридоре и постарался аккуратно выглянуть. И тут же уронил бутылку. В свете очередной молнии он увидел в окне то, чего боялся увидеть больше всего.

– Нет! Ну нет, блин! – Он орал еще что-то, и все это было смесью и ужаса, и отрицания, и торга. Он понимал, чем закончится это вот увиденное им зрелище, к чему оно в конечном итоге приведет. И затуманенный алкоголем мозг Вячеслава подсказал ему, что надо делать.

Слава всегда был мужиком. Настоящим. Батя убил бы его, если бы он таким не вырос. А самому бате, к примеру, как-то в драке ухо порезали, так что мочка висела на тоненьком кусочке кожи. И что, он ныл? Нет, он достал перочинный нож и отрезал себе мочку полностью, чтоб не болталась. Слава обожал эту историю, просил отца рассказывать ее снова и снова, а тому и самому нравилось ее повторять, особенно выпивши.

И вот сейчас батя бы гордился Славой. Мужчина поднял бутылку. Метнулся на кухню, достал нож для разделки мяса, хлебнул еще разок из горла. А потом одним махом рубанул по пальцам.

Первое, что он понял: стоило прицелиться. Вместо двух пальцев, которые касались жижи, он оттяпал три и серьезно порезал четвертый. Второе: он был уверен, что из-за алкоголя и храброго настроя ничего не почувствует. Но боль пришла мгновенно. Наконец, третье, чего он не предусмотрел в своей глупой попытке посоревноваться с давно уже мертвым отцом, по своей брутальной глупости запустившим пустяковую на начальных стадиях болячку: кровь хлынула настоящими фонтанами, и остановить ее было нечем.

Вячеслав взвыл так, что, будь у него соседи, непременно услышали бы крик, несмотря на дождь и гром. Но вот только жил он на отшибе поселка, зато поближе к колонии: так оно получалось и приходить домой на целых десять минут раньше, и спать перед выездом на смену.

– А-а-а! Сука! – протяжно орал Слава, а боль и не думала уходить, кровь тоже продолжала течь, хоть он ее и обматерил.

Но тут мужчина вспомнил, для чего вообще затеял эту ампутацию, схватил левой рукой отрубленные пальцы и бросился обратно в зал.

Со стеклом уже совсем была беда, и мужчина швырнул пальцы прямо в него. Обрубки ударились в поверхность, оставили кровавые следы и упали: пара на подоконник, а один – на пол, покатился там и замер.

– Забирай, тварь! – крикнул мужчина и услышал, как его голос дрожит. Он стыдился этого, ненавидел себя, но чувствовал, что ревет. Боль начала отрезвлять его, а вместе с трезвостью приходило и осознание того, что он сделал. Он плакал и орал: – Отвали! Забирай и вали! Пожалуйста!

Но все эти крики были впустую. И тогда Слава сделал то, что батя бы уже точно не одобрил. За что вломил бы Славке по первое число. А если бы был под градусом, мог бы и покалечить – было как-то, пришлось ему с гипсом походить после воспитательной такой беседы от бати. Потому что трусость батя не выносил ни в каком, даже самом оправданном виде, а сейчас Вячеслав побежал. Выбил дверь плечом, снеся хлипкую защелку, и кинулся на улицу. У дальнего конца ее, домах в семи, уже жили люди, там можно было найти помощь.

Вот только вокруг была куча других домов… и все с окнами… А он даже смотреть на них теперь не мог: сразу задыхался от ужаса. И потому Слава развернулся и бросился обратно во двор. Пробежал мимо крыльца, к забору, за которым виднелся лес. Перелезать не стал – просто выломал ржавый профнастил ногой и бросился сквозь невысокую траву подальше от всего стеклянного.

– Хрен тебе! Хрен! – орал он, убегая. Чем дальше удалялся от поселка, чем ближе был к лесу, тем больше верил в будущее спасение.

Земля под ногами неприятно хлюпала – тут и так было довольно болотисто, а из-за дождя почва совсем размякла. Стоило быть аккуратнее, но Вячеслав слишком торопился. Потому и не удержал равновесие, когда в очередной раз поскользнулся. Попав в ноздри, вода вызвала резкую боль в затылке, как бывает всякий раз, когда захлебнешься. Инстинктивно Слава поднял правую руку, чтобы в рану не попала грязная вода из глубокой лужи, в которую он угодил. Кое-как поднявшись, если не на ноги, так на колени, он огляделся. До леса было еще метров двадцать, но эти метры были полностью затоплены. Это маленькое, но все прибывающее озеро под ним начало краснеть: кровь из обрубков пальцев продолжала течь, под дождем даже с какой-то особенной тщательностью.

Слава еще успел подумать, что, несмотря на вид, нет тут, в сущности, ничего страшного: кровь ему потом перельют, переливают же ее вроде бы? Ну вот, не проблема!

Но в этот момент что-то схватило его за ногу, и вновь стало очень больно. Только в этот раз не в руке, а в том месте, где схватили: будто иглы в кожу впились. Хуже всего, его потащило в сторону и вниз, затягивало в лужу. Ничего не понимая, он осмотрелся и вдруг увидел то, что торчит из воды… то, что схватило его…

– Какого… – успел возмутиться он, а потом настал момент полной, но ужасной ясности.

Лужа… Лужа вокруг него. Ее поверхность – это же точь-в-точь то же самое, что и стекло. Отвратительная, сплошь в язвах и наростах лапа росла из воды все быстрее и каждый раз перехватывалась, теперь держа его за предплечье, и с огромной силой тянула на глубину. Слава уже не думал о том, что в рану могут попасть микробы, он отчаянно сопротивлялся, упирался в дно обеими руками, но тварь была сильнее… А еще с каждой секундой этой самой твари становилось все больше.

Как же он жалел, что согласился на предложение шефа.

* * *

К утру гроза прекратилась и должна была оставить ощущение свежести, но вместо этого ветер переменился и потянул с болот неприятный метановый запах.

Саня проснулся в семь часов под пение Паши. Фотограф пошел в душевую, включил там какую-то попсу и с удовольствием подпевал исполнителям на всю гостиницу.

Журналист вышел из своей комнаты, дошел до душевой, постучался и спросил:

– Паш, у тебя все хорошо?

Тот выключил воду, чтобы было лучше слышно:

– Да, а что такое?

– Звуки издаешь такие… Будто ты при смерти.

Фотограф заржал и послал приятеля куда подальше. Через десять минут он освободил душевую, но предупредил, что горячей воды нет.

– Ожидаемо, – пробурчал Саня и пошел под холодную, надеясь, что она приведет его в чувство.

Голова гудела – ночью он не столько спал, сколько боролся за сон. Он не помнил, что именно ему снилось, но просыпался раз десять, не меньше. Каждый раз в холодном поту.

«Все этот знак на двери, эта ломаная спираль», – догадался Саня. Он много думал о нем и даже решил записать все, что помнил. Эта история казалась важной для понимания того, что такое Тихое. Но сейчас, выйдя из душа и одеваясь, он заставил себя сосредоточиться на предстоящей встрече. Она обещала быть нервной. Скорее всего, они наслушаются и угроз, и предложений замять дело. И вся их защита – некий Данила Красноармеец и один звонок сверху.

Саня написал шеф-редактору, что через час они с Пашей выезжают, следовательно, человеку, который должен позвонить Богданову, стоит быть наготове. Михалыч подтвердил, что все в силе, а человек ждет их прибытия в колонию.

«Как встреча с прошлым?» – спросил шеф-редактор в чате. «Погано», – честно написал Саня. А в ответ получил смеющийся смайлик с комментарием: «Ну так иначе и не бывает, Сань!»

В холле гостиницы имелся электрический чайник, и Паша приготовил себе и напарнику растворимый кофе. Саня спокойно пил его, ожидая мужа Анны, а Пашка после каждого глотка кривился и рассуждал о том, что кофе «три в одном» – это и не кофе вовсе, а бурда, но это если ты хочешь оскорбить бурду, конечно, а вот настоящий кофе, он…

Просто удивительно, как были устроены вкусовые рецепторы этого человека, способного глушить чистоганом любой дешевый коньяк и не морщиться и одновременно с этим ныть, что, например, арабика слишком водянистая, да и робуста в последнее время испортилась и оставляет во рту совсем не тот букет.

Мужа Анны, а точнее его машину, они услышали издалека. Восхищенный надрывающимся криком мотора, Паша выбежал на крыльцо, увлекая за собой Саню. К гостинице подъехали старенькие «жигули» шестой модели, настолько потрепанные, что на машину хотелось положить огромный подорожник. Иного способа вылечить эту больную скотинку просто не виделось.

Усатый Степан Петрович казался лет на десять старше Анны. И на полторы головы ниже своей жены. Но у него была бесконечно обаятельная улыбка и способность разговорить кого угодно. Одновременно представляясь и выясняя имена «господ режиссеров», как он их назвал, Степан Петрович тут же стал помогать Пашке с сумками. Он казался небольшим ураганом и ощущался более живым, чем все окружающее Тихое. Даже энергичный Пашка на его фоне как-то померк.

– Так я, значит, покумекал, чего и куда, – сказал он где-то посередине предложения, в котором выяснил, как они провели ночь в гостинице, – и определил, так сказать, точки фокуса – главные места, которые вам надо посмотреть! Да на ключ закрывай! – Это уже было Пашке, которого за пару секунд до этого жестами отправили запереть здание гостиницы. – Так что, в общем, садитесь, щас все покажу, ты подопри ее снизу, иначе не закрыть, все места тут у нас красивые, есть даже деревня шусов, да говорю же, провисла она, про шусов-то слышали?

Пашка наконец справился с дверью и залез в машину на заднее сиденье, подвинув свои же сумки с оборудованием. Фотограф смотрелся в машине китом, который пытается спрятаться за занавеской, ему явно было неудобно, но лицо выражало сплошной восторг. Он завалил Петровича вопросами о машине, признался, что в детстве у отца была точно такая же, но уже давно не на ходу. Их эмоциональный диалог, где один вечно перебивал другого, выглядел как термоядерный взрыв: с одной стороны, оторваться не можешь, с другой, слишком ярко, аж страшно.

Где-то в середине разговоров о машине успели сойтись по оплате «турпоездки». Петрович назвал неприлично большую сумму, но после этого за десять секунд успел назвать с тысячу причин, почему дешевле у него ну никак не получится, а если других попросить, то у-у-у, обберут, жулики, как зима листву с деревьев, и не поморщатся, и тут все такие, кроме него. Саня сдался и протянул ему купюры.

– Вы отвезите нас к колонии, – сказал журналист.

– Обязательно, но она не в первой тройке, сначала на деревню шусов посмотрим, а про шусов-то я не рассказал, значит, короче…

– Нет, сначала в колонию, – прервал его Саня. – Нас туда даже внутрь обещали пустить.

– А что ж вы там за кино собираетесь снимать? – И еще прежде, чем ему успели ответить, хлопнул себя по лбу: – А, так эти вот сериалы по НТВ, их в натуральных, что ли, колониях снимают? А я думаю, как такие декорации реалистичные делают, ну киношники, ну молодцы, и правда, а зачем строить подделку, это ж куча денег, а тут все есть, только вас вряд ли пустят. Нет, ну если настаиваете, то поехали, конечно. Мне просто не хочется – а отчего?

Тут он замолчал. Среди сотен его вопросов, оказывается, встречались и нериторические.

– Отчего? – нашелся Паша.

– Так я же работаю там, ну не прям в самой колонии, а в гараже при ней, механиком и шофером, вот мне и неохота: вчера там смену отпахал, сегодня вроде как выходной, а вы меня опять туда тащите, может, к шусам лучше?

– А что за шусы? – спросил Пашка.

И Саня представил, как Петрович сейчас затараторит про шусов, а потому решил рассказать сам:

– Народ местный. Жили тут еще до прихода Российской империи. Странные ребята – люди в основном к рекам жмутся, там и пропитание, и торговля, а эти всё больше в глухих болотах селились. Их поэтому всегда немного было, но зато, когда империя сюда пришла, особо с шусами не конфликтовала: живут себе в дебрях, ну и пусть живут, больно эти болота нужны кому. Очередной Пармы со сражениями против захватчиков, а потом наказаниями за непослушание не случилось, короче. Уже при Союзе, когда тут начали что-то строить, выяснилось, что от шусов-то почти ничего не осталось.

– Вот деревня, которую хочу показать, – вставил свои пять копеек Степан Петрович. – В пятидесятых, когда Тихое закладывали, там еще человек десять жило, а сегодня уж и вовсе никого.

– Этнографы со всего Союза в Тихое понаехали, – продолжил Саня. – Оно и правда было интересно, народ, считай, почти не изменил образ жизни за последние четыре столетия, держался особняком.

– Так чего, может, к ним все-таки? – с надеждой спросил водитель.

Саня отрицательно помотал головой. Степан вздохнул и завел машину. Внутри она звучала ничуть не тише, чем снаружи. Саня даже схватился за ручку над дверью – казалось, что дно машины в любой момент может выпасть, и вот только то, что он держится, спасет его от превращения в кровавую массу на неровной дороге.

– Слушай, а лицо у тебя знакомое, снимался, что ли, где-то? – спросил водитель у Сани.

Саня посмотрел в зеркало заднего вида, поймал взгляд Паши. Тот лишь пожал плечами, мол, хочешь – рассказывай, не хочешь – соври, дело твое. Журналист не знал, как лучше поступить: все равно правда вскроется, а врать Петровичу не хотелось – мужик он вроде хороший. И так уже его обманули насчет цели посещения колонии. С другой стороны, ну вскроется и вскроется – их завтра уже тут не будет. А что в Тихом будут про него, Саню, думать, когда он отсюда уедет, ему было без разницы. Но в итоге совесть победила.

– Я жил здесь. Кузнецов я, Сашка.

Петрович так вдарил по тормозам, что машина дала юз и чуть не ушла в овраг.

– Да ладно? – весь светясь от счастья, спросил мужик. – Кузнецов? Мамка у тебя еще красивая какая была… Даша звали?

– Ага.

– Жива-здорова?

– Да, в Москве живет.

– Кузнецовы! Помню, как не помнить! Она у тебя в школе работала, так ведь Анка моя как раз учебу закончила, как твоя мама туда устроилась! А папка твой, он… – Петрович замолчал, вспомнив, что случилось с отцом Сани. – Ну, в общем, помню вас, как не помнить. Ты с пацанами у Галки, сестры моей, вишню обдирал! Безногая такая…

– Галина Петровна? – удивился Саня не только совпадению – вчера про нее вспоминал, – но и тому, что она была сестрой Степана. – Ваша сестра? Так ей лет же…

– В этом году семьдесят три должно было стукнуть, да только… царствие ей небесное, – ответил водитель. – Ну да, у нас приличная с ней разница была, так уж вышло. Она преставилась шесть лет уж как. Ну ничего себе! Кузнецов! Ну молодец, что вернулся, не забыл про малую родину. Поднялся в Москве и сейчас родному поселку решил помочь?

Саня кивнул: ложь про кино становилась все отвратительнее.

Поехали дальше. Всю дорогу Степан Петрович не умолкал, вспоминая Кузнецовых. Большую часть из того, что он рассказывал, и тех людей, которых упоминал, Саня не помнил, хоть убей. Но ближе к колонии, похоже, и у водителя закончились истории. Проехав сквозь лес, скоро оказались на неожиданно лысой, совсем без деревьев, территории. В центре ее красовалось темное приземистое здание колонии номер шестьсот тринадцать. Оно было гораздо меньше, чем помнил Саня. Но над стенами все-таки зубоскалила колючая проволока, тут и там виднелись вышки, с которых охрана наблюдала за периметром.

– Ни фига себе полянка, – прокомментировал Пашка, который тоже заметил отсутствие деревьев вокруг исправительного учреждения.

Саня объяснил:

– Лес специально вокруг вырубили. Чтобы вокруг колонии был обзор для охраны, на случай побега.

Услыхав про побег, Степан Петрович бросил на собеседников быстрый взгляд:

– Слушайте… – Даже тон у него изменился. Он перестал тараторить, а подбирал каждое слово с осторожностью и медлительностью человека, впервые севшего за руль и пытающегося выяснить, куда бы тут нажать, чтобы и поехать, и при этом не до ближайшего дерева. – Наверное, все-таки погнали отсюда. Не пустят вас сейчас, у нас там… Проблемы, в общем, в колонии. Начальнику сейчас не до вас будет.

– Ты нас подвези, – сказал Пашка, – а там посмотрим.

Степан Петрович только вздохнул и махнул рукой – дело, мол, ваше, но я предупреждал.

Саня позвонил шеф-редактору:

– Мы рядом.

– Ну давайте, ни пуха, как говорится, ни хрена, – ответил начальник и заржал над своей шуткой.

Подъехали к воротам колонии, тут же рядом находилась дверь проходной. Саня с Пашей поблагодарили Петровича, который все еще не верил, что их пустят, и предлагал фотографу даже не брать его здоровенные сумки, чтобы не таскать туда-сюда лишний раз. Но они зашли. Их встретило типичное захолустное казенное заведение с блевотными зелеными стенами, по большей части осыпавшимися.

– Кто такие? – спросил охранник на КПП. Судя по погонам – сержант.

Ему молча протянули журналистские удостоверения. Тот внимательно посмотрел на них, пожал плечами и вернул:

– А чего надо-то?

Паша наклонился к окошку, чуть не просунув голову:

– А ты позвони начальнику колонии, и он тебе скажет, чего нам надо.

Тот удивился неожиданной наглости. Но взял трубку телефона и набрал внутренний номер:

– Игорь Валерьевич, тут двое журналистов… – Он замолчал, потому что его перебили. – Да, уже приехали. Да вот прямо тут уже, передо мной.

В разговоре наступила пауза. Было понятно, что Богданов сейчас решает: ослушаться начальства, что может иметь непредсказуемые последствия, или попытать счастья с журналистами? Вряд ли он уже сообразил, что к чему, вряд ли верит, что его через журналюг решили подставить. Скорее думает, что его хотят припугнуть, напомнить, так сказать, его место.

Между тем охранник на КПП не знал, как ему быть, и поэтому спросил:

– Что делать-то, Игорь Валерьевич?

Послышался короткий ответ. Охранник по привычке кивнул – словно собеседник видел его. Сообщил, что все понял, положил трубку и нажал кнопку вызова на пульте. Через минуту в помещение зашел хромающий, изможденного вида сержант, которому коллега с КПП сообщил:

– Ген, проводи журналистов к Богданову.

Гена посмотрел на ребят и, увидев Сашку, замер. Журналисту лицо сержанта тоже показалось знакомым.

– Ген, ты слышал, нет? – послышалось с проходной.

– А, да, идем.

Охранник на КПП вскочил:

– А! Мне сумки ваши надо досмотреть!

Пашка посмотрел на свои баулы и спокойно ответил:

– Не надо. Позвони Игорю Валерьевичу еще раз, уточни.

Охранник подумал над этой идеей, а потом махнул рукой, разрешая идти.

Шли они узкими коридорами административного здания, предназначенного для охраны. Само собой, ни одного заключенного они по пути не встретили. Поднялись на верхний, третий, этаж, где убогая отделка неожиданно превратилась в красивые, убранные деревянными панелями стены, качественный пол из крепкого ламината и подвесной потолок с точечными светильниками. Вокруг красовались растения в горшках, на стенах висели какие-то картины.

«Этаж начальства, ясно», – сделал вывод Саня.

Пашка достал из сумки фотоаппарат и на ходу сделал пару снимков.

– Эй, у нас запрещено… – начал было Генка.

Но Паша осадил его:

– Нам можно!

Подошли к большой дубовой двери, покрытой лаком. Табличка на ней сообщала, что кабинет принадлежит начальнику колонии Богданову Игорю Валерьевичу. В кабинете послышались шаги, дверь открылась изнутри. Саня представлял себе Богданова совершенно иначе. Но он оказался худым и серым, с какими-то карикатурно большими очками, словно из советских комедий про профессоров и умников. Еще и кипу бумаг в руках держал так, будто ничего ценнее их нет на свете.

Гена отдал честь, на что ему махнули рукой и тихо, голосом человека, который не привык командовать, сообщили:

– Ну вольно, Ген, чего начинаешь-то… Ты, вообще, чего тут?

– Да вот, Аркадий Семеныч, привел к шефу…

Оказавшийся никаким не начальником колонии полковник снова махнул рукой: мол, да ладно, он это так, к слову, спросил, а вообще не его это дело. Прижал бумаги посильнее и удалился прочь.

Саня вновь поймал взгляд провожающего, который наконец решился спросить:

– Слушай, дружище, а тебя, случайно, не Саша зовут?

И тут Саня вспомнил.

– Гена? – удивленно спросил журналист. – Генка Моряков?

– Кузнецов, это чего, реально ты? – улыбаясь, спросил охранник.

Гена и Саня смущенно протянули друг другу руки, а потом им одновременно пришла мысль: как-то это маловато для друзей, которые так давно не виделись, – и обнялись, похлопали друг друга по плечам, убеждаясь: да, собеседник реален, вот он.

Память Сани выдавала какие-то светлые ностальгические картинки. Вот они с Геной классе в шестом строят плот на местном болотистом пруду и отплывают на нем метров на восемь, прежде чем переворачиваются. Оба выбираются на берег и грустно бредут домой, обсуждая, как попадет за мокрую одежду. По пути проходят через территорию хлебозавода, а там стоят цистерны с горячей водой, от которых идет сильный жар. Они снимают футболки, штаны и даже трусы и кидают на цистерну сушиться, радуясь своей изобретательности. В этот момент кто-то из работников хлебозавода замечает их и обещает вломить по первое число: играть рядом с цистернами нельзя – сколько уже детей с ожогами увезли в больницу! Они в панике убегают, а потом вспоминают, что одежда так и осталась сушиться… В итоге оба получают дома в два раза сильнее, чем предполагали.

Калейдоскопом в голове Сани проносятся воспоминания: как ржали на уроках, как после них играли на площадке возле школы, как мечтали уехать отсюда…

– Значит, ты теперь журналист? А к Богданову-то чего? – удивленно спросил Гена.

Саня вспомнил о задании и стал серьезнее:

– Слушай, давай после пообщаемся. Телефон мой запиши.

Генка кивнул, записал номер на дешевый, с трещинами на экране, телефон. Сделал прозвон:

– Ну давай, заходи. – Он встал у двери. На вопросительный взгляд старого приятеля ответил: – Я по правилам вас тут должен ждать.

Журналист и фотограф вошли в кабинет начальника колонии номер шестьсот тринадцать.

Богданов Игорь Валерьевич оказался человеком не просто грузным, а циклопическим, особенно в районе живота. Удивляло, как он влез в свое кожаное кресло. Не обращая внимания на вошедших, он продолжал водить по столу мышкой компьютера, которая в огромной его ручище казалась крохотной, чуть не игрушечной. При этом он смотрел в монитор, читая что-то, едва шевеля губами. Судя по лицу, которое он периодически корчил в гримасе отвращения, прочитанное ему не нравилось.

За спиной Богданова висели два портрета: президента и губернатора. Там же красовался огромный деревянный герб Российской Федерации. На другой стене висело древнее декоративное оружие: мечи, шашки, мушкеты и лук шусов. Последний, возможно, декоративным не был. Саня его сразу узнал: шусы свои луки богато украшали птичьими перьями. Еще одно, казалось, давно забытое воспоминание из детства, из местного краеведческого музея, который располагался то ли на втором, то ли на третьем этаже Дворца культуры.

– Игорь Валерьевич, – начал было Саня, но тот перебил его:

– Присаживайтесь пока.

Саня с Пашкой переглянулись. Последний пожал плечами, поставил сумки, открыл и начал доставать треноги и световое оборудование, штативы и камеру. Саня сел на деревянный стул напротив Богданова и стал ждать. Про себя он решил, что, какие бы дела у начальника колонии ни были, им дадут от силы минуты две, после чего напишет сообщение Михалычу. И тогда Богданову позвонят снова, на этот раз, как надеялся Саня, поговорят с ним грубее.