Из 17 в 30. От врагов к влюбленным

Когда я возвращаюсь, вижу Реннера: прислонившись к шкафчикам, он сжимает между пальцами десятый тампон. Я глубоко вздыхаю, готовая к его насмешкам. Но когда он отдает его, я улавливаю нечто похожее на сострадание на его лице. Этого еще не хватало! К тому времени, как я застегиваю молнию на своем рваном рюкзаке и закрываю шкафчик, Клэй давно исчез, как и шанс пригласить его на выпускной.

Глава 6

За три дня до выпускного

Реннер опаздывает. Я в шоке: мы же договорились с продавцом, что заберем декор для выпускного в 6:00 утра. Сейчас 6:05. Круто. Плевать ему на время других. Не то чтобы я хотела скорее выйти из дома…

Я валяюсь на диване, ожидая Реннера. Честно говоря, до сих пор не могу прийти в себя после вчерашнего. Стоит мне закрыть глаза, как в голове вспыхивает лицо Клэя Диаса, когда он увидел тампон. Лицо, полное отвращения (и каким-то образом по-прежнему невероятно красивое).

Это было не так унизительно, как в шестом классе, когда порыв ветра всколыхнул мою юбку, явив всему классу трусики для месячных и супервпитывающую прокладку. Но почти так же ужасно. Кэсси с Нори пытались убедить меня, что месячные – это не стыдно, это естественно, бла-бла-бла. Логично, я согласна, но рассыпать оптовую партию женских средств гигиены перед целой толпой (включая Клэя) – это чудовищное унижение, как ни крути.

Мало того, из-за всей этой истории я точно провалила собеседование на получение стипендии. Под провалом я подразумеваю свой бессвязный лепет о двойных стандартах для женщин и мужчин. Для справки: Синтия, председатель фонда, всего лишь попросила меня рассказать о моих самых выдающихся учебных достижениях. Очевидно, что виноват во всем Реннер. Если бы он не загородил мне доступ к ящичку и не разорвал карман моего рюкзака, как вандал, этого бы никогда не произошло.

Нори настаивает, чтобы я написала Клэю личное сообщение и сгладила произведенный эффект. Куда более странно НЕ признавать тампонную катастрофу. Кэсси согласна – говорит, что это дает мне повод завязать разговор в отличие от моего первого желания – пропасть в безвестности.

Сегодня утром после долгих перепалок в нашем женском чате я отправила непринужденное, тщательно отредактированное личное сообщение в соцсети.

Я: «Привет, Клэй. Извини за то, что случилось вчера в коридоре. Надеюсь, ты не сильно пострадал».

И тут началось – игра в гляделки с телефоном. Это как смотреть на закипающую воду в надежде, что лазеры в моих глазах ускорят процесс. Устав ждать ответ, я отправляю SOS в групповой чат, что лишь усиливает тревогу. Каждый раз, когда телефон вибрирует от сообщений «Успокойся», меня охватывает ложная надежда, что это Клэй.

Я уже дважды перегружала телефон, испугавшись, что он не получает сообщений. Могу только сделать вывод, что Клэй счел меня фриком. (Он был бы прав.)

Телефон вибрирует, и мое сердце пускается в двойном ритме.

Мой прекрасный лидер: «Прости, дай мне пять минут».

Я по-стариковски ворчу. С девятого класса у Реннера появилась раздражающая привычка воровать мой телефон и менять свое контактное имя. После выборов в совет он стал более дерзким с выбором имен:

Сексуальный президент

Командир и начальник

Ваш худший кошмар

Достопочтенный Джей-Ти Р.

Джей-Ти

По-моему, больше подошло бы Идиот или Дьявол. Я мигом меняю его имя на последнее, добавляя фиолетовый эмодзи дьявола. Шаги в коридоре выводят меня из транса: мама встала.

– Рэйчел сегодня высосала из меня все соки, – объявляет она, зевнув.

Рэйчел – героимня-психопатка, которая постоянно травит своих мужей. Это часть маминого «процесса» – говорить о своих персонажах как о настоящих людях.

– Сочувствую. Может, Рэйчел стоит сходить к психотерапевту? – занудствую я.

– О да, ей бы понравилось внимание, такому нарциссу. – Мама роется в сумочке, жонглируя телефоном, солнечными очками, кошельком и ключами, что вызывает у меня тревогу. Наконец она бросает мне упаковку пластырей. – Взяла вчера вечером на работе для твоих мозолей.

– Спасибо, – говорю я искренне.

Она плюхается на диван рядом со мной и кладет мои разбитые ноги себе на колени, чтобы осмотреть.

– И это ортопедическая обувь, черт бы ее побрал?! Почему бы тебе не надеть балетки?

– Кэсси говорит, балетки – это слишком просто.

Мама закатывает глаза:

– Конечно, просто. Ладно, как дела в школе? Разве у тебя не сегодня важное собеседование на стипендию?

– Было вчера.

– Как все прошло?

«Мое будущее полетело в тартарары. К тому же Клэй Диас думает, что я фрик. На выпускном я появлюсь без пары. Моя подруга скоро переедет очень-очень далеко. Жизнь, к которой я привыкла, резко поменяется. Это круто, в порядке вещей, ничего страшного». Конечно, я слишком истощена, чтобы озвучить все это, поэтому лишь произношу ворчливо:

– У меня нет сил об этом говорить.

– Ну, я буду здесь, когда ты окажешься готова, – добавляет она, хотя темные круги под ее голубыми глазами говорят мне, что у нее нет ресурсов для эмоциональной поддержки.

– Спасибо, это радует.

– Разве ты не хотела вчера отпраздновать собеседование и окончание экзаменов с Кэсси? Что-то ее вчера вечером не было видно. – Она кладет мои ноги себе на колени, устраиваясь рядом со мной на диване.

– Она была с Олли, – бормочу я.

Судя по ее взгляду, мама готова произнести ту же речь, которую задвигала мне с девятого класса, – о том, что мне нужно быть честной с Кэсси, говорить ей прямо, что мне больно, когда она меня кидает.

– Помнишь детскую фотографию, где ты в том вязаном комбинезоне?

Я морщу лоб в недоумении, какое отношение эта фотография имеет к Кэсси.

– Это где кажется, будто у меня обвислая попа?

– Джорджия связала его в подарок на вечеринку по случаю скорого рождения ребенка, – говорит она, нежно толкая меня в ребра.

– Кто такая Джорджия?

– Вот именно. Джорджия была моей лучшей подругой всю школу. Мы были не разлей вода, как ты с Кэсси. Бабушка называла ее второй дочерью, потому что она фактически жила у нас дома.

– Как же получилось, что я никогда о ней не слышала? – У мамы есть небольшой круг подруг, с которыми она раз в месяц попивает всякие напитки в книжном клубе, но ни одну из них не зовут Джорджия.

– Потому что мы больше не друзья, – просто говорит она.

– Что случилось? – Я хмурюсь, перебирая в голове список жутких предательств со стороны лучших подруг.

Она барабанит пальцами по моим ногам, взгляд отстраненный.

– Мы отдалились друг от друга. После колледжа она отправилась в поход по миру с рюкзаком. Я переехала в Мейплвуд, вышла замуж за твоего отца, родила тебя. Какое-то время мы разговаривали по телефону каждый день, потом раз в неделю, раз в месяц, а потом мы начали избегать звонков… перезванивали только потому, что чувствовали себя обязанными, понимаешь?

– Обязанными? Но разве она не была твоей лучшей подругой?

– Была. У нас не было никакой вражды, никаких ссор, не было ни одной реальной причины перестать общаться. Думаю, мы просто жили двумя совершенно разными жизнями, которые больше не пересекались. – Мама тихонько усмехается.

Я смотрю на нее с подозрением, качая головой, – знаю, куда она клонит.

– У нас с Кэсси этого не случится. – Мы договорились, что будем подружками невесты на свадьбах друг друга и крестными матерями наших будущих детей.

Мама вздыхает и слабо улыбается:

– Я не утверждаю, что вы с Кэсси перестанете дружить через двадцать лет, но дружба может измениться. Иногда люди отдаляются друг от друга, такова жизнь. Но от этого не становится легче.

Я отмахиваюсь от ее слов, как от надоедливых мух. Не хочу показаться грубой, но у мамы точно с головой не все в порядке. Не могу представить себе жизнь, в которой мой телефон не разрывался бы от вопросов Кэсси, насколько горячо она выглядит по сравнению с ее бабушкой или Кайли Дженнер в тех или иных нарядах или не слишком ли много на ней бронзера. А потом от серьезных сообщений, мол, как бы ей хотелось, чтобы ее родители развелись, потому что оба уже перегорели.

Мама видит, что я не в настроении продолжать разговор, и начинает что-то листать на своем треснувшем айфоне.

– Закажем вечером пиццу на ужин?

– Мы заказывали пиццу на прошлой неделе, – напоминаю я ей.

Уже много лет мы с мамой живем вдвоем. Мы не та семья, где каждый вечер преломляют хлеб за столом, вспоминая прошедший день. Обычно мы едим на диване: с тех пор как папа ушел, мама считает, что сидеть вдвоем за нашим обеденным столом на шесть персон «угнетает». Наверно, она права. У меня остались яркие воспоминания о том, как мы сидели за столом с папой. Сначала он спрашивал, чему я научилась в школе за этот день. Набив рот, я с радостью хваталась за возможность блеснуть всеми новообретенными знаниями по каждому предмету. Бонус – если ставили хорошую оценку, о которой я непременно сообщала. Именно за ужином мы с папой больше всего сближались – вероятно, потому, что большую часть вечеров он проводил за работой. Сидеть за обеденным столом напротив его пустующего места кажется… чем-то неправильным, как резкое напоминание о том, чего у меня больше нет.

Мама протягивает босые ноги на стол:

– А как же «Сабвэй»? Ой, пока не забыла… Вчера вечером мне пришло голосовое сообщение.

– От кого?

– От твоего папы.

Внутри все переворачивается.

– Хм…

Странно. Папа предпочитает время от времени писать сообщения, всегда расспрашивая только о школе, будто мои оценки – единственное, что его волнует. Телефонные разговоры у нас случаются на Рождество и в мой день рождения – с разницей в месяц.

– Он оставил бессвязное голосовое сообщение. Просил передать тебе, чтобы ты позвонила ему, если захочешь. – У мамы тот натянуто-нейтральный тон, к которому она прибегает, когда не хочет меня ни в чем убеждать.

– Если захочу? – повторяю я нерешительно.

– Я знаю, что он не отец года, но думаю, что тебе лучше позвонить.

В ее тоне проскальзывает что-то странное, нервное, как будто что-то случилось.

– С чего бы? – язвительно спрашиваю я.

Папа переехал из Мейплвуда в город, когда мне было девять. Мама на несколько месяцев впала в депрессию. Тем летом моим спасением стал лагерь с Кэсси: там я могла украсить себя до неузнаваемости наклейками и временными татуировками, наесться конфет и замороженных леденцов и забыть о том, как сильно я скучаю по папе и нашей прежней жизни.

Долгое время его звонки были самым ярким моментом недели. Мне не терпелось рассказать ему о своей последней контрольной или особо удачном выступлении в начальной школе, как бывало во время наших разговоров за обеденным столом. Он становился таким милым и ласковым, когда я делилась хорошими новостями.

К средней школе все поменялось. Он начал подниматься по карьерной лестнице и женился на женщине по имени Шайна в степфордском духе, с которой сейчас находится в процессе развода. Она была весьма приятной, имела несколько фартуков с оборками разных цветов для каждого случая. Также она придерживалась хештега #счастьевдомашнем, являя полную противоположность маме, чье представление о домашнем воплощал сухой торт из коробки от «Бетти Крокер». Шайна много улыбалась, но у нее уже было трое собственных детей, поэтому она не особенно интересовалась мной. После того, как они поженились, звонки от папы стали более сдержанными и редкими. Пока я что-то бессвязно лепетала, он включал громкую связь и стучал по клавиатуре своего ноутбука. Хорошими или плохими были мои оценки – он отвечал отрывисто, запоздало и совершенно не по теме.

В девятом классе дела пошли под откос. Я позвонила ему сообщить, что меня выбрали представителем студенческого совета девятиклассников, а он не вспомнил, что я вообще баллотировалась. Тогда-то я и перестала искать его похвалы и навещать его в городе. В чем смысл? Каких бы высот я ни достигла, он все равно не вернется.

Мама теребит распустившуюся нитку на моем свитере. Это напоминает мне о том, что надо попросить ее зашить мой порванный рюкзак.

– Ну, он все еще встречается с той новой женщиной. Может, он хочет вас познакомить.

Я морщу нос:

– С которой из них? С помощницей? – После того, как он объявил о разводе с Шайной, он сменил еще несколько девушек, каждой было около двадцати.

– Нет, она не работает на твоего отца. Она пиар-менеджер, ее зовут Александра. Я случайно заметила ее в социальных сетях, и она совершенно не из его лиги, – добавляет мама, прокручивая что-то на экране в поисках фотографии.

Наконец она поворачивает телефон ко мне. У папы определенно есть типаж: молодость. Александра не исключение. Загорелая, она позирует в черном купальнике на балконе, похоже, какого-то тропического курорта. Острыми скулами и стройной фигурой напоминает одну из темноволосых моделей Victoria's Secret.

– Повезло, – бормочу я, хотя по-прежнему не вижу смысла с ней встречаться: будь она хоть само очарование, наверняка в следующем месяце он найдет себе кого-нибудь еще.

– Тебе тоже нужно побольше стараться, знаешь ли. Съездила бы ты к нему в гости. Можешь провести жаркое лето в городе.

Печатая «SOS» Кэсси о папе и его новой девушке, я бросаю на маму ядовитый взгляд.

– Да я к слову. Но вряд ли ты захочешь иметь проблемы с отцом, как у меня или Рэйчел.

Слишком поздно, мам, думаю я. И тут на подъездную дорожку въезжает красный вихрь. Реннер. Ну наконец-то!

Глава 7

У вишнево-красного фургона Реннера есть несколько названий – в зависимости от настроения Реннера; одно из них – «вишневая пуля». Он уверенно рассекает на нем по городу, отвозя всех на вечеринки и обратно, когда сам не пьет.

Забравшись на пассажирское сиденье, чувствую запах чистого белья от освежителя воздуха. Я морщусь, смахнув на пол какой-то спортивный бандаж. Не успеваю я открыть приложение «Карты», как он уже выруливает с подъездной дорожки, подобно голливудскому каскадеру, – причем в совершенно неверном направлении. Я хватаюсь за сиденье:

– Ты вообще знаешь, куда ехать?

Он поднимает плечо, кладя руки на руль. Точно не на «десять» и «два», как нас учили на водительских курсах.

– Э-э… я знаю общее направление.

– Явно не знаешь, потому что нам туда, – говорю я, указывая большим пальцем назад.

«Сири» кричит нам развернуться, но Реннер продолжает ехать прямо. Лишь проехав четыре квартала, он останавливается, чтобы сделать разворот.

– Из всех окружающих у тебя меньше всего прав учить меня.

Реннеру доставляет необъяснимую радость тот факт, что я провалила экзамен на вождение, причем дважды. В первый раз не смогла совершить параллельную парковку, сделав пять (!) попыток. Во второй раз мой бампер чуть не поцеловал живот беременной женщины на парковке. Помню, я даже заплакала из-за этого и предложила ей своего будущего первенца в качестве извинения. (Она отказалась от моего ребенка и была потрясена этим предложением.) В свою защиту скажу: платье на ней было точно такого же цвета, что и тротуар.

– Да ладно, никто не умеет делать параллельную парковку, – возражаю я.

– Все паркуются только так.

– Ты сидишь на троне лжи, – фырчу в ответ, мечтая поскорее выбраться из фургона. Близость Реннера губительно воздействует на мое настроение. – На светофоре поверни направо.

– Так ты уже пригласила Клэя Диаса на выпускной? – спрашивает он, регулируя громкость песни Кейна Брауна[12].

Упоминание Клэя вызывает у меня желание кого-нибудь ударить.

– Не твое дело.

– То есть нет.

– Буду я его приглашать после вчерашнего! – огрызаюсь я.

Реннер пожимает плечами:

– Подумаешь… Ну уронила ты недалеко от него пару тампонов, и что?

У меня нет сил объяснять ему правила патриархата. Я съеживаюсь и отвожу взгляд. Мы несемся по центру города километров на двадцать быстрее допустимой скорости.

– Дело не только в тампонах. Все это выбило меня из колеи. К тому же я провалила собеседование на стипендию.

– В этом виноват тоже я, полагаю?

– Конечно.

– Расслабься. Я уверен, что все было не так плохо, как тебе показалось.

– Тебе легко говорить. Ты плывешь по течению, совершенно игнорируя время других людей, и тебя все равно все любят, как бы ты ни косячил.

– Слушай, мне жаль, – вдруг произносит он, и я удивляюсь, не ослышалась ли.

Напрягшись, я не знаю, как реагировать. Извинение? От Реннера? Это неубедительное, слегка двусмысленное, но извинение! Что-то новенькое.

– Джей-Ти Реннер действительно извиняется? У меня, наверно, галлюцинации.

– Внесу ясность: я извиняюсь только за то, что порвал твой рюкзак, а не за то, что стоял перед своим шкафчиком, на что имею полное право.

Я продолжаю сомневаться:

– Это что, какой-то трюк? Извинения – не твой конек.

Он поднимает обе брови:

– Ты многого обо мне не знаешь.

– Сомневаюсь.

Я хорошо знаю Реннера, даже слишком. Каждый прирожденный лидер должен знать своего врага. Знание – сила. Последние четыре года я собирала о нем информацию из личных наблюдений, из проверенных источников и методом прямого отслеживания в соцсетях. Если честно, я, наверное, могла бы написать его биографию. Я знаю, что он сначала ест начинку и сыр в пицце (красный флаг). Слева на подбородке у него небольшой шрам от мощного удара футбольным мячом в девятом классе. Несмотря на авантюрный склад характера, у него сильная боязнь высоты и микробов. Он никогда не делится ни с кем столовыми приборами или напитками. По общему признанию, он хороший друг (по крайней мере для тех, кто ему нравится). Он старается изо всех сил, чтобы все были включены в его планы (ну, кроме меня).

Не услышав ответа, он бубнит:

– Я могу… э-э-э… купить тебе новый рюкзак?

– Все в порядке, не нужно, – уверяю я его.

Он чешет затылок:

– Чувствую себя твоим должником.

– Ты определенно мне должен. И отплатишь тем, что не позволишь выпускному пойти кувырком.

– Ну конечно, это ведь мой тайный план: организовать дерьмовый выпускной и испортить всем вечер, просто чтобы насолить тебе.

Я ерзаю на сиденье:

– Не исключено. Вредить мне – твой modus operandi[13]. Взять хотя бы тему вечера.

– Прими и отпусти. Твоя идея отстой, смирись. К тому же всем понравилась «На морском дне», – хвастает он.

– Не мне.

– Звучит как хорошая предыстория героя-злодея, – говорит он.

– Да уж, – соглашаюсь я, затем снова бросаю на него взгляд. – Будешь моей первой жертвой.

– Чего еще от тебя ожидать… Только не порти мне лицо – я хочу открытые похороны.

– Ну разумеется, и запряженный лошадьми экипаж, в котором твое тело везли бы по городу, да?

– Золотой дилижанс подошел бы.

Я наслаждаюсь тишиной целую минуту, пока он ее не нарушает:

– Так и не нашла пару на выпускной?

– Не твое дело.

Он ворчит что-то под нос и на песне «Every Morning» группы Sugar Ray прибавляет громкость. Всегда радуюсь, когда он замолкает.

– «Каждое утро над моей кроватью появляется нимб!» – вдруг кричит он во все легкие.

– Там другие слова, – замечаю я.

Он пожимает плечами:

– Ты что, полиция слов? Песня-то про это.

– Там не про нимб, а про балдахин его девушки, – добавляю я, тщательно выговаривая слова.

– Не поверю, пока ты не споешь.

– Исключено.

– Отлично. Как хочешь, – говорит он, продолжая на всю мощь своих легких коверкать текст.

К счастью для моих барабанных перепонок, благодаря приложению «Карты» мы через несколько минут въезжаем на парковку.

Бренда, хозяйка магазина товаров для вечеринок, встречает нас хмурым взглядом – наверно, злится из-за опоздания. Но через пару минут болтовни с Реннером ее словно подменили. Не иначе он владеет темной магией.

– У вас фантастический ассортимент, Бренда, – говорит Реннер, оглядывая склад. – И давно вы занимаетесь этим бизнесом?

– Это наш семейный бизнес уже много лет. Дедушка открыл магазин в начале пятидесятых, – отвечает она, не сводя с Реннера глаз.

Он восхищенно присвистывает.

– Потрясающе, такая долгая история, – нетерпеливо говорю я, тем не менее взгляд Бренды по-прежнему прикован к Реннеру, как будто я всего-навсего пылинка.

Реннер снова ей улыбается:

– Огромное спасибо, что позволили нам осмотреть здесь все в такую рань.

Ее пышная грудь игриво колышется, она взмахивает рукой, мол, для нее это не проблема.

– Когда решите приехать еще раз, просто позвоните мне в любое время. Я живу тут неподалеку и всегда могу заскочить, – добродушно предлагает она.

Пока я выбираю все, что нужно для выпускного вечера, – ткань, скатерти, чехлы для стульев, – Реннер, как пятилетний ребенок в магазине игрушек, отвлекается на всякую ерунду. Он даже задумывается о том, не сменить ли тему на «Марди Гра»[14], из-за поразившей его гигантской игральной карты, которая крепится к стене. Я бы с радостью ухватилась за «Марди Гра» вместо «На морском дне», предложи он ее месяц назад, но сейчас уже слишком поздно. Если бы он всерьез относился к своей должности президента, он бы знал это.

В итоге мы отбираем десять медуз-фонариков, множество картонных морских обитателей, рыболовную сеть, ракушки и вымпелы. Нори просила захватить воздушные шары, чтобы украсить ими фотобудку и сбросить их с потолка, когда объявят о начале выпускного бала, так что их мы забираем неприлично много. Иногда у нас возникают небольшие разногласия, например, салфетки какого оттенка синего смотрятся менее аляписто – аквамариновые или голубые. К тому же Реннеру взбрело в голову взять напрокат картонную фигуру «Челюсти».

Пока Реннер загружает в машину декор, я жду возле фургона, переминаясь с ноги на ногу, и обращаю внимание, как напрягаются под хлопковой футболкой его мускулистые руки. По моему виску скатывается капелька пота. Должно быть, от жары.

Вдруг у меня руке вибрирует телефон, и я отвожу глаза. Папа.

Глава 8

Странно, папа обычно не звонит мне напрямую, предпочитая обращаться к маме, будто я маленькая. Вопреки здравому смыслу я беру трубку.

– Алло?

– Шарлотта, это папа.

Забавно, когда поясняют очевидное, но, думаю, это из-за того, что мы почти не разговариваем.

– Привет, – отзываюсь я, надеясь, что он сразу перейдет к делу.

Мучительная пауза. Что-то случилось.

– Мама передала тебе, что я звонил?

– Да, прости, что не перезвонила – была очень занята школой и прочим.

– Да все в порядке. Слушай, не хочешь пообедать со мной в городе?

Голос неестественный, как у робота или будто он читает сценарий. Меня отвлекает Реннер, который, как в «Тетрисе», пытается впихнуть в фургон фигурку рыбы-клоуна. Если я сейчас же не вмешаюсь, он обдерет с нее краску.

– Э-э, я сейчас немного занята выпускным вечером, вряд ли я смогу. Может, летом? – предлагаю я из чувства вины. Может, мне нужно проявлять больше энтузиазма? Наверное.

– Как раз это я и хотел обсудить.

Реннеру наконец удалось втиснуть рыбу-клоуна, и он довольно вытирает грязные руки о джинсы.

– Шарлотта?

Я встряхиваю головой, чтобы сосредоточиться:

– Извини, но я правда не смогу выбраться в город до окончания школы.

– Ох, ну ладно, – отвечает он разочарованно.

Чувство вины гложет меня все сильнее, пока я не вспоминаю, как была убита горем, когда он исчез из моей жизни. Он пропустил почти все важные события – все праздники, выпускной в средней школе, когда я получила награду за свою работу в школьном сенате, все, кроме одного, саммиты «Модели ООН».

– Может, ты все скажешь по телефону?

– Я… я думаю, – тянет он, – мы с Александрой беременны.

Он произносит ее имя с такой фамильярностью, будто она часть нашей семьи. Как будто я с ней давно знакома и мы лучшие подруги.

– Беременны? – Я чуть не подавилась слюной. Папа ждет ребенка? От женщины, с которой встречается всего пару месяцев?

– Она должна родить в ноябре. Мы очень волнуемся.

Я столбенею, а он начинает рассказывать о мечтах Александры, как они будут жить в ее семейном доме у озера в Фэрфаксе, уютном городке в шекспировском стиле в получасе езды от Мейплвуда. О том, что, когда родится ребенок, он собирается приостановить свои проекты или, может быть, работать из дома у озера. Последнее заявление вводит меня в ступор: работа всегда была для папы на первом месте. Я вот никогда. И теперь он приостанавливает ее? Ради будущего ребенка?