Карта невидимого мира

Зачем?

Затем, что в застилающем его память тумане есть один-единственный несомненный факт, образ человека, который точно существовал, и именно это влечет обратно.

У Адама был брат. Его звали Джохан.

Только вот Адам не может вспомнить о нем ничего, даже его лица.

3

– Как же это все невыносимо, – сказала Маргарет, бездумно листая дневной выпуск «Хариан ракьят», потом выпустила газету, и она вяло упала на стол.

Даже при открытых окнах-жалюзи в комнате было жарко и душно; потолочный вентилятор только легонько трепал газетные листы. Заголовок сообщал: «СТУДЕНТЫ БУНТУЮТ НА ЗАНЯТИЯХ».

– Они всегда бунтуют, – добавила она.

Читать особого смысла не было. Слишком жарко, и новости всегда одни и те же.

Дин поставил на ее стол банку кока-колы.

– Я и не знал, что занятия еще идут. – Он взял газету и сел на свое место. – Вы читали? В четверг в естественнонаучном корпусе был пожар. Подозревают поджог. Вы что-нибудь видели? Я – ничего, хотя и пробыл здесь весь день. Смотрите, они поймали преступника, похож на одного из ваших, хотя наверняка и не скажешь. По-моему, все эти фотографии выглядят одинаково. Чистенькие благообразные мальчики из провинции с блестящими волосами и в отглаженных рубашках.

– А еще может быть, что они лежат мертвые лицом вниз в луже собственной крови, а вокруг стоят полицейские, и тогда вообще никого опознать невозможно. Полиция может убить кого угодно, а мы просто скажем: «Ого, опять труп». Никому и дела нет. Мог и правда быть кто-то из моих. Удивительно, что пока обошлось. Один на днях рассказал, что они в лабораториях делают, на секундочку, коктейли Молотова. И знаешь, что меня больше всего поразило? Не то, что они изготавливают бомбы в университете, а то, что, по их мнению, я посмотрю на это сквозь пальцы, я же на их стороне. Какого черта мы вообще тут делаем, а? Просто слов нет. Я уже на грани депрессии.

Но на самом деле Маргарет не была на грани депрессии. Она никогда не страдала от депрессии и время от времени, когда жизнь казалась особенно невыносимой, утешала себя этим фактом. «У племен в Новой Гвинее нет депрессии, следовательно, и у меня ее нет» – вот что она повторяла себе всякий раз, когда чувствовала, что ее придавливает безысходностью. Правда, такое бывало нечасто, но просто иногда на нее наваливалась глубокая апатия, которая полностью лишала сил, надежд и желаний. Обычно это случалось в те пустые часы, которые Маргарет проводила дома после возвращения из университета, перед тем как вечером снова уйти; чувствуя приближение этого состояния, она думала: «Так, с этим надо что-то делать». В последнее время упадок духа сопровождался странным чувством тесноты в груди, из-за чего становилось трудно дышать – всего на несколько минут, но достаточно, чтобы ощутить потребность сесть и перевести дух. Может, всему виной влажность, может, Маргарет превращается в обрюзгшую белую старуху, которая не выносит жару; может, не дай бог, это возраст. Но в конце концов она заставляла себя принять душ и, когда становилось легче, выходила в еще теплый вечер. Нет, это была не депрессия, скорее что-то похожее на скуку, хотя и скучно ей тоже не было. Она и сама не вполне понимала, что чувствует.

– Вечно вы так говорите, – ответил Дин, не отрываясь от газеты. – Так почему бы не распрощаться с этим всем? У вас хотя бы есть выбор.

– То есть признать поражение? Я-то думала, ты меня хорошо знаешь.

– На самом деле не знаю. И я серьезно: почему бы вам не уехать?

Дин так и не поднимал головы, продолжая прятаться за газетой. На последней странице красовался знаменитый бадминтонист: густые черные волосы зачесаны назад, как у американских кинозвезд, улыбка отражается в блестящем кубке. Заголовок гласил: «СЛАВА БОГУ ЗА КУБОК ТОМАСА». По спокойному, монотонному голосу Дина невозможно было понять, что у него на уме. Только по мелким деталям вроде слегка прищуренных глаз (удовольствие) или едва обозначившихся ямочек на щеках (сарказм или презрение) Маргарет могла угадать его настоящие чувства.

– Потому же, почему не уезжаешь ты, – сказала она. – Моя работа здесь еще не закончена. Я не могу просто бросить этих детей.

– Значит, вы все-таки на их стороне.

– Если ты таким образом спрашиваешь, не коммунистка ли я, то мой ответ ты знаешь.

– Извините, я не хотел вас задеть, и вы знаете, что политика меня не интересует. Мне просто интересно, почему вы остаетесь здесь, а не возвращаетесь домой.

– В Штаты? Господи, вот умеешь же ты вывести из себя. Я была зачата на одном континенте, родилась на другом и росла на четырех, а то и пяти, если считать Австралию. В Америке я прожила меньше десяти лет, это даже не четверть моей жизни. Это, по-твоему, дом? Почему бы тебе самому не вернуться домой? Я слышала, в Медане не так уж плохо. Или опять поехать в Голландию. В конце концов, голландцы дали тебе образование.

Дин опустил газету, и Маргарет вгляделась в его лицо в поисках подсказок. Какое-то время оно ничего не выражало, а потом на нем появилась совершенно пустая, нечитаемая улыбка. Маргарет начала замечать это в нем совсем недавно, и ей становилось не по себе. Она всегда гордилась тем, что может угадывать настроение других людей. Это она делала – и делала хорошо – с тех самых пор, как себя помнила, еще до того, как научилась говорить. Ее докторская диссертация (незаконченная) «Чамбули: родство и взаимопонимание в Северной Папуа – Новой Гвинее», которая лежала в запертом ящике стола чуть ниже ее левого колена, начиналась со слов: «Именно невербальное общение между людьми составляет основу всех общественных отношений». Маргарет всегда считала, что люди (ну то есть она) умеют читать между строк, как племена в джунглях, которым не нужен сложный язык. Но таких, как Дин, она раньше не встречала. Иногда она не сомневалась, что он человек западной культуры, в другой раз он казался истинным индонезийцем, в третий – просто дикарем. Маргарет снова подумала о своей диссертации, которая лежала вместе с паспортом под замком в нижней части стола. Она уже очень давно туда не заглядывала.

– У меня не осталось никого на Суматре, а в голландском я никогда не был силен, – сказал Дин наконец.

Маргарет встала и попыталась наскоро навести порядок на столе.

– Ладно, извини. Не надо было мне это говорить. Не знаю, что на меня нашло в последнее время. Просто это так нервирует.

– Что?

Маргарет взмахнула руками, словно хотела обвести все происходящее за окном, но в итоге просто пожала плечами и вздохнула:

– Все. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Дин кивнул:

– Думаю, понимаю.

Маргарет отвернулась и посмотрела в окно на приземистые серые здания. Теперь все в Джакарте казалось ей серым. Новые бетонные магазины, хлипкие деревянные лачуги, шестиполосные магистрали, стоячая вода в каналах, некогда белые транспаранты, развешанные по всему городу и быстро потускневшие от пыли, дыма и выхлопных газов. Она не помнила, когда перестала замечать цвета и детали, когда серость начала затуманивать зрение, как катаракта. На стене дома по ту сторону бетонной площади висели плакаты с цветными надписями: «ДОЛОЙ ИМПЕРИАЛИЗМ, СОКРУШИМ МАЛАЙЗИЮ», «АФРИКА – НАШ ДРУГ», «ТОЛЬКО ВПЕРЕД, НИ ШАГУ НАЗАД, ВО ИМЯ АЛЛАХА». Маргарет ощутила внезапный прилив раздражения. Почему в этом городе все пишут прописными буквами? Когда она ужинала в отеле «Ява», все позиции в меню были набраны заглавным жирным шрифтом, каждое название пыталось переорать соседнее, настаивая, чтобы Маргарет выбрала именно его, и все сливалось в сплошную рекламную какофонию. ХИТ СЕВЕРНОЙ СУМАТРЫ ИЗ БАНДУНГА ИЗЛЮБЛЕННОЕ БЛЮДО КОРОЛЕЙ ТОРАДЖЕЙ. Как будто словесной атаки было мало, цены тоже указывались в цифрах гигантского размера, хотя Маргарет так и не поняла – то ли это попытка подчеркнуть, что они очень низкие, то ли очередная форма вымогательства, с которым она сталкивалась каждый день. Может, она уже не в состоянии выносить шум, толчею, хамство и коррупцию и теперь больше не хочет видеть город в деталях, может, именно поэтому все окрасилось в серые тона. Иногда она размышляла об этом, когда без энтузиазма гоняла по тарелке ТРАДИЦИОННЫЕ ВОСТОЧНО-ЯВАНСКИЕ ДЕЛИКАТЕСЫ в роскошной обстановке зала «Явы», отделанного черным мрамором. Уж не размякла ли Маргарет Бейтс? В конце концов она решила, что изменился сам город. Нет, с возрастом Маргарет Бейтс не стала мягче. В этом-то и была вся загвоздка. Адаптация – ключ к существованию человека, говорила она своим студентам. Умение адаптироваться было еще одной ее сильной стороной, наряду с эмоциональной устойчивостью и умением читать чужое настроение. А теперь она словно застыла во времени, ожидая, что город снова станет таким, каким она его знала. Только этого не случится. Она помнила другую страну, более благостную, как ей казалось. Какое отвратительное слово, «благостный», слащавое и сентиментальное, оно ассоциировалось у нее с манерой речи старых белых дурней, которые рассказывают о своих плантациях и темнокожих слугах. Она вдруг ощутила отвращение к себе. «С этим надо что-то делать, – пробормотала она себе под нос, продолжая смотреть в окно на грязные серые транспаранты. – Так больше нельзя. Надо меняться, надо меняться».

– Что вы сказали? – спросил Дин и наконец-то сложил газету.

– Ничего, – ответила Маргарет. Она взглянула в ясные, слегка влажные глаза Дина и почувствовала себя виноватой за резкость. Пора бы научиться думать, прежде чем говорить. – Давай поужинаем пораньше. Потом можем пойти в «Яву» или еще куда, выпьем чего-нибудь крепкого и яркого, с маленьким зонтиком в бокале. И будем наблюдать за этими нелепыми богачами с их проститутками.

Дин придвинул стул поближе к столу и раскрыл блокнот.

– Еще слишком рано для ужина. – Он снял с ручки колпачок и занес ее над блокнотом, но писать ничего не стал. – Да и в «Яву» меня не пустят. Во всяком случае, не в таком виде. – Он ущипнул воротник своей рубашки большим и указательным пальцами.

– Возражения не принимаются, – сказала Маргарет. Взяла его за руку и потянула к двери. – Ты со мной, так что никто ничего не скажет. Одна из мерзких привилегий, доступных белым. На словах-то все ненавидят выходцев с Запада, но как только в комнату заходит оранг пути[5], тут же кидаются выполнять любой его каприз. Каждый второй бланкито, которого я знаю, нарушает правила и ведет себя как ему вздумается, и сегодня вечером я намерена принять участие в этой тошнотворной оргии.

Они перешли шоссе по мосту. Под ними, как обычно, гудел и ревел нескончаемый поток машин – река помятого, ржавеющего металла, чьи воды текли куда угодно и никуда. Солнце начало понемногу сбавлять жар и помутнело за постоянным слоем облаков. Небо было грязного желтого цвета с серым налетом, после заката оно приобретет мышиный оттенок, а потом почти мгновенно почернеет. Голубым, чистым и ясным оно не бывало никогда.

Некоторое время они шли вдоль дороги, пытаясь поймать такси, но, судя по всему, в этот день такси не ходили, поэтому пришлось довольствоваться бечаком[6], которым управлял древний яванец с лицом настолько бесплотным, что под пергаментной кожей выпирали очертания черепа. Он ехал с удивительной скоростью и проворством, обгоняя мужчин и женщин с тележками, нагруженными арахисом, фруктами и старыми газетами. Встречные торговцы окликали их и предлагали наручные часы, игрушки, журналы, бутылки с бензином. Маргарет то и дело казалось, что они вот-вот с чем-нибудь столкнутся – с повозкой, запряженной лошадьми, или с джипом, от которого остался только голый каркас, или с велосипедом, – но в последний момент водитель невозмутимо огибал препятствие. Каждые несколько минут они проезжали или место аварии, или какое-нибудь разбитое средство передвижения. Машин было немного – во всяком случае, узнаваемых. Все было распотрошено на запчасти, потом собрано заново и в итоге приобрело такой вид, что невозможно было определить, «датсун» это, «фиат» или «шкода». Один автомобиль мог спереди напоминать «мерседес», к середине трансформироваться в «кадиллак», а сзади и вовсе превратиться в грузовик с открытым бортом.

Маргарет посмотрела на Дина, который был, как обычно, очень серьезен. Из-за того, что он постоянно хмурился, его близко посаженные миндалевидные глаза казались еще ближе, а в тонких чертах читалось легкое беспокойство. Он был симпатичен Маргарет и, безусловно, выгодно отличался от тех, кто работал с ней до него, – как правило, это были американские аспиранты, корпевшие над какими-нибудь скучными проектами по экономике нефти или оказанию международной помощи недавно получившей независимость Азии. Все они без исключения оказались феноменально не приспособлены к жизни в Индонезии. Самые стойкие продержались два года, самые слабые – всего три месяца. Ходили слухи, что никакие они не студенты и работают на правительство США, но никаких доказательств этому Маргарет не нашла. Ей действительно казалось странным, что в Джакарту то и дело едет американская молодежь, претендующая на должность ассистента преподавателя, но ничто не указывало на то, что они живут не на щедрые стипендии Лиги плюща, а на средства из более подозрительных источников. Пару раз она как бы невзначай упоминала в разговоре о присутствии в Индонезии ЦРУ, что совершенно не было тайной, но наталкивалась на непонимающий взгляд и меняла тему. В этом городе никогда нельзя было знать наверняка, правда ли человек тот, за кого себя выдает, да и, честно говоря, Маргарет это не волновало.

Дин, впрочем, как будто был очень далек от неприглядных деталей жизни в Джакарте. Надежной опоры в виде стипендии у него не было, и Маргарет чувствовала себя виноватой, потому что не имела возможности платить ему как следует. На самом деле они оба не получили зарплату за последний месяц, и хотя Дин никогда не жаловался, она знала, что даже съем маленькой комнаты скоро начнет ощутимо на нем сказываться. Он говорил, что живет в Кебайоране, но Маргарет не поверила: для него это было бы слишком дорого. Ясно было одно: он хотел, чтобы она считала его не нищим, живущим чуть ли не в трущобах, а обычным представителем среднего класса, и ей было нетрудно притворяться. Но она не знала, сколько он так протянет. Ей не хотелось, чтобы он уезжал.

– Ты не скучаешь по Лейдену? – спросила Маргарет. Они ехали вдоль канала со стоячей черной водой, подернутой жирной пленкой.

Он пожал плечами:

– Да как-то нет.

– Но ты говорил, что тебе там нравилось. Ты хорошо себя проявил – я имею в виду, в учебе.

– Мне не нравился холод.

Иногда Дин бывал и таким – необщительным до угрюмости. Маргарет гадала, не связано ли это с глубоким почтением к субординации, присущим (как она заметила) всем азиатам, так что она, будучи старше его и выше по положению, никогда не сможет завести с ним непринужденный разговор. Мысль, что в ней видят мудрую и суровую мать-настоятельницу, слегка раздражала.

– Я понимаю, – сказала она, решив не настаивать.

Ей хотелось, чтобы Дин почувствовал себя раскованнее в ее обществе, и она начала представлять, как бы прошел этот вечер, будь ее воля. Купили бы какую-нибудь недорогую уличную еду, потом выпили бы, причем немало, и в какой-то момент он принялся бы откровенничать, рассказывать о своей деревенской подружке, о девушках, с которыми был в Голландии; он бы доверился ей, наконец увидел бы в ней равную, а на следующее утро на работе они стали бы друзьями и коллегами, и она больше не чувствовала бы неловкости в его компании.

Сексуального влечения к Дину она не испытывала и хотела четко дать ему это понять. По ее прикидкам, ему было двадцать четыре, может, двадцать пять, и пусть он не на двадцать лет моложе ее, но все равно годится ей в сыновья в этой стране, где у восемнадцатилетних девочек зачастую уже по трое детей. Кроме того, она давно отказалась от мысли о романтических отношениях. Когда-то, во времена безграничных возможностей, любовь маячила перед ней, и тогда все казалось таким простым, таким достижимым, что Маргарет оставалось только протянуть руку и взять ее. Влюбиться было так же легко, как поплавать в теплом соленом море: просто войти в воду, и волны подхватят тебя. Но Маргарет этого не сделала, и море отступило, оставив на берегу бутылочные осколки, коряги и спутанные сети. И она научилась жить в этом ландшафте.

На базаре Пасар-Бару только что зажглось освещение. Воздух наполнился ровным гудением портативных генераторов, и ряды голых лампочек вспыхнули, безжалостно высвечивая лица прохожих. Народу было пока немного, и Маргарет с Дином побродили по рядам несколько минут, прежде чем выбрать, где поужинать.

– Что ты будешь? – спросила Маргарет.

– Что угодно. На ваше усмотрение.

Она знала, что он это скажет, и поэтому уже приняла решение.

– Может, наси-паданг?[7] Раз уж ты с Суматры. Напомнит тебе о доме.

Они выбрали первый попавшийся лоток и сели за раскладной столик, покачнувшийся, когда Маргарет оперлась о него локтями. Дин сел напротив, но смотрел не ей в лицо, а куда-то за ее левое плечо. Вид у него был чистый и опрятный, как и всегда, простая белая рубашка с короткими рукавами не помялась даже к концу дня. Казалось, он вообще не потеет. Очки в массивной черной оправе, которые носил на работе, он снял, и Маргарет порадовалась этому – так она могла лучше видеть его глаза.

– Хорошо, правда? – сказала она. – Первый раз выбрались куда-то вместе.

Еще не закончив фразу, она уже осознала неловкость ситуации: белая женщина и молодой яванец вдвоем на публике. Она знала, что индонезийцы такое поведение не любят. Возможно, именно поэтому Дин держался так скованно. Она быстро огляделась, но других иностранцев не увидела. Подошла молодая официантка; в мешковатой мужской одежде – застегнутая на все пуговицы просторная рубашка и грязноватые штаны с защипами – она выглядела бесполой, взгляд выражал неодобрение. Маргарет почувствовала, как ее декольте, даром что скромное, внезапно стало слишком откровенным.

– Расскажи, что за исследование ты начал в Голландии, – попросила Маргарет, когда они сделали заказ. Разговор пойдет легче, если обсуждать рабочие вопросы, Дину нравилось говорить о работе. – Доисламская религия, правильно?

– Примерно так, – ответил Дин, и направление его взгляда слегка изменилось, он встретился с Маргарет глазами и не отвел их.

Это неожиданное пересечение взглядов привело ее в замешательство, она моргнула и улыбнулась, чтобы скрыть это. Ей не нравилось, когда ее застигали врасплох.

– На самом деле моя тема была немного шире, – продолжал он. – Я собирался написать «Тайную историю юго-восточных индонезийских островов», всей территории от Бали и дальше на восток. Для меня эти острова были как затерянный рай, где все осталось первозданным, скрытым от взоров иностранцев, – в общем, почти невидимый мир. Такая вот дурацкая идея.

– Почему дурацкая?

Он улыбнулся, вдруг снова смутившись.

– Очень большая тема – слишком большая для такого маленького человека, как я.

– А по-моему, это замечательная идея. Не бросай ее.

– Нет, таким, как я, ничего не светит. Глупо было верить, что я смогу сделать нечто подобное. Я ведь не с Запада. – В его словах ощущалась не злость, а отчаяние, такое глубокое, что граничило со спокойствием.

Переубеждать бесполезно, подумала Маргарет, ощутив прилив раздражения.

– Какая ерунда, – сказала она, стараясь, чтобы ее тон не звучал назидательно. – Ты способен на все, если приложить усилия. Я не говорю, что будет легко, но раз уж ты чего-то хочешь, все получится. Не будь таким пораженцем.

Принесли еду – тарелки с водянистым карри из мяса и овощей. Маргарет вгляделась в рис и заметила, что он смешан с маисом.

– Похоже, у нас тут добросовестный торговец, – сказала она. После прошлогодней засухи каждый заказ еды стал лотереей. Иногда рис оказывался рисом, а иногда – грубо смолотой мукой, в соответствии с рекомендациями правительства.

– Может быть, вы и правы, – пожал плечами Дин. Он словно пытался убедить в чем-то самого себя. – Моя идея заключалась в том, что нам нужна история нашей страны, написанная индонезийцем, которая опиралась бы на нестандартные источники, недоступные западным исследователям. Например, на фольклор, местную мифологию или древние рукописи на пальмовых листьях…

– То есть лонтары.

– Да. В случае стандартного подхода, то есть изучения исторических текстов, речь, по сути, идет о западных источниках. Получается, что история Юго-Восточной Азии началась с открытия морских путей из Европы в Азию. А на самом деле к этому моменту уже столько всего произошло. Возникли империи Маджапахит и Матарам, ислам, индуизм, буддизм… Я хотел рассказать про эти острова, потому что у меня есть теория, что их история лежит за пределами понимания иностранцев, – я знаю, вы простите меня за эти слова…

– Прощаю.

– …и поэтому должна быть рассказана не уроженцем Запада…

Дин продолжал говорить, но Маргарет отвлек мальчик, который сел за три столика от них. Это был азиат неопределенного возраста – ему могло быть как четырнадцать, так и двадцать один, – не совсем тщедушный, как большинство из них, но все равно какой-то оборванец. На его грязной белой футболке был логотип с изображением животного (медведя?) под сине-золотой надписью «БЕРКЛИ». Мальчик казался одновременно потерянным и очень сосредоточенным. Это на них он смотрит? Маргарет пару раз покосилась в его сторону, но он все время отводил глаза. Привычка непринужденно ловить чужой взгляд – ошибка многих иностранцев, неправильно истолковывающих поведение азиатов. То, что выражают их улыбающиеся лица, не всегда соответствует действительности; то, что выражает ваше собственное улыбающееся лицо, тоже не всегда соответствует вашим намерениям. На столике перед мальчиком ничего не было, он не заказывал ни еду, ни напитки.

– …И конечно, неизвестная история мореплавателей-мусульман.

– Так почему бы тебе не написать все это? – сказала Маргарет.

Дин мгновенно умолк и погрузился в задумчивость, помешивая лужицу карри, в которой утопил свой рис.

– Никто не согласится финансировать мою работу. Я спрашивал в Голландии, и все отказали. Они думают, что это связано с политикой. А здесь, хоть президент и говорит о крупных проектах, мы же понимаем, что денег никогда не будет. Не для таких, как я.

Маргарет не ответила. Она смотрела на его узкие покатые плечи, пока он бесцельно ковырял рис. Он как-то умудрялся делать так, что порция на его тарелке казалась скудной и почти несъедобной. Тут ничем не помочь, подумала Маргарет, – наверное, пора сдаваться. Наверное, давным-давно пора махнуть рукой на эту страну. Был еще ранний вечер, но она уже устала.

– Давай чего-нибудь выпьем, – предложила она. Надо стряхнуть с себя эту апатию.

Дин слегка нахмурился.

– Нет, спасибо. Я сегодня вымотался. Наверное, просто пойду домой.

Маргарет поставила пустые тарелки друг на друга в знак окончания ужина.

– Всего по бокалу. Получишь удовольствие хотя бы с антропологической точки зрения. Давай. – Она помахала перед торговцем купюрами.

– Это очень любезно с вашей стороны, но в «Яве» я буду чувствовать себя неуместно.

– Чушь. Ты прекрасно проведешь время. Я же говорила, возражения не принимаются. – Она мило улыбнулась, зная, что он согласится: уж если она вбила себе что-то в голову, ей никогда не отказывали.

Когда они собрались уходить, Маргарет обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на мальчика в футболке с логотипом Беркли, но его уже не было. Она оглядела ларьки, ожидая, что увидит его за колонной или в толпе, но тщетно. Полминуты назад он сидел за столом, а теперь исчез.

– Ну что ж, будет весело, – бодро сказала Маргарет.

=♦=♦=♦=

Построенный в 1962 году в честь Азиатских игр, отель «Ява» стоял у широкого кругового перекрестка в том месте, который можно было бы назвать деловым центром, если бы в этом городе существовало деление на деловые и жилые районы. Как и в случае с многими бетонными зданиями в стиле брутализма, стремительно появляющимися по всей Джакарте, угловатые линии и слегка индустриальный облик отеля должны были намекать на эстетику Ле Корбюзье и баухауза, интернациональную и практичную. В центре кругового перекрестка располагался идеально круглый неглубокий фонтан, и высокие струи воды низвергались на пару деревенских детей, стоящих на высоком узком постаменте. Отель и фонтан были лишь двумя из многочисленных проектов, призванных поразить гостей уровнем развития Джакарты, и возводили их по заказу самого президента Сукарно (Маргарет называла их «монументами президентской озабоченности размерами»). Всего через два года туалеты в отеле уже пришли в плачевное состояние, несколько лампочек в большой люстре в вестибюле перегорели, и их так и не заменили, ковры были прожжены сигаретами, а скатерти покрыты застарелыми винными пятнами.