Смутное время

В хоромах трудно было убить царевича: мать при нем неотлучно находилась, подозревая, что есть злой умысел на дитя. Наконец, 15 мая, злая мамка успела вывести его на нижнее крыльцо; тут стояли убийцы: Битяговский, Качалов и Волохов. (Летопись называет неправильно Качалова Миколай, когда он был Никита; Волохову, который звался Осипом, дается имя Данила; неправильно помещается здесь и Битяговский, который ни в каком случае не был при событии.) Волохов, взяв за руку Димитрия, сказал ему: «У тебя, государь, на шее новое ожерелье». Ребенок поднял головку, указал пальцами на ожерелье и сказал: «Нет, старое!» Тогда Волохов ударил его ножом по шее и не мог сразу зарезать, только ранил. Кормилица с криком бросилась на него, а Битяговский и Качалов стащили с него кормилицу и ударили так, что она чуть душу не отдала; потом зарезали царевича и убежали. Так рассказывали в Москве, разумеется, шепотом, а официально не смели иначе говорить, как им указывало правительство.

В одном старинном известии[7] рассказывается это событие таким образом.

В этот день царевич, встав поутру, чувствовал себя нездоровым: голова у него с плеч покатилася; в четвертом часу дня (то есть в десятом утра) пошел к обедне, где после Евангелия старец Кирилловского монастыря поднес ему образа. Пришедши в хоромы, царевич переменил платьице; на ту пору вошли с кушаньем; постлали скатерть; священник принес Богородицын хлеб: царевич всякий день вкушал Богородицына хлеба. После обеда он попросил напиться и пошел гулять с кормилицей. Это было в седьмом часу дня (в первом часу). Когда они дошли до церкви царя Константина, Никита Качалов и Данило Битяговский, подошедши, ударили палкой кормилицу так, что она, испуганная и ушибленная, упала на землю; тогда они бросились на царевича, перерезали ему горло, а сами стали кричать, как будто царевич сам зарезался. На крик выбежала мать: убийцы ничего не могли сказать, только глядели. Дядей Нагих не было здесь, они обедали у себя. Царица приказала ударить в колокола; народ, услышавши набатный звон, сбежался. Царица была уже в церкви Преображения, держала мертвого сына и с воплем кричала, чтоб убили злодеев. Народ побил их каменьями.

Из рассказа англичанина Жерома Горсея, находившегося тогда в ссылке в Ярославле[8], узнаем мы, что брат царицы, Афанасий Нагой, в полночь после рокового дня прискакал в Ярославль прямо к месту помещения Горсея, своего прежнего знакомца, и начал стучаться в ворота. Горсей вышел к нему, и Нагой объявил, что Димитрию дьяки перерезали горло около шести часов (дня); некоторые из их слуг, принужденные истязаниями, объявили, что на это злодеяние подучил их Борис Годунов. Нагой извещал, что царица Марья отравлена или испорчена, и просил поскорее дать какое-нибудь средство. Вероятно, матери от потрясения, произведенного смертью сына, стало дурно; это, по обычаю, объяснено было порчею, и брату ее было естественно обратиться к иноземцу и попросить у него какой-нибудь заморской хитрости. Горсей дал ему какой-то бальзам. Поутру англичанин узнал, что уже весь город толкует о смерти царевича и приписывает ее Борису. Сказание англичанина достойно вероятия, тем более что Афанасий Нагой не значится спрошенным по сыску и, следовательно, не был в Угличе. Но при всех известиях, и русских, и иностранных, событие это остается темным для истории. Верно только, что Борис считал себя уже избавленным от страшнейшего врага в будущем. Царский венец мерещился ему и наяву, и во сне. Наружно набожный, он в то же время не боялся прибегать к волшебству, собирал волхвов из русских и звездословов из иноземцев, спрашивал о своей будущности. Гадатели, видя, что ему хочется быть царем, прислуживались к нему и говорили: «Ты в царскую звезду родился и будешь царь в Великой России»[9].

II

Прошло еще семь лет. Борис продолжал пребывать в силе; он умел преклонить на свою сторону духовенство. Глава духовенства, возведенный им в сан патриарха Иов, был его верным слугою. Кажется, и самое учреждение патриаршества соединилось у Бориса с дальнейшими планами воцарения. Патриарх облечен был властью и значением выше, чем прежние митрополиты. Сан патриарший для русских имел обаяние новизны. Прежде они знали об этом сане только в отдалении: слышали, что на Востоке есть патриархи, чином своим святее и выше митрополитов и епископов; теперь такой высокий сан находился в Москве; когда всякого духовного голос уважался чаще голоса светского, потому что над духовным совершен обряд хиротонисания, то как было не уважать голоса такого церковного лица, которое есть глава всех посвященных? Как не признавать изреченного им за выражение высшей мудрости? Патриарх был государь духовенства, поэтому стоило только иметь своим орудием патриарха, и все духовенство будет на его стороне, а духовенство было в то время – вся нравственная и умственная сила Московского государства. Так, без сомнения, рассчитывал Борис и не ошибся: освященный собор готов был исполнять то, что патриарх укажет.

Бояр, дворян и детей боярских Борис приготовил в свою пользу изданием закона «О крестьянском выходе», запрещавшего свободный переход крестьян и таким образом оставлявшего их во власти землевладельцев.

Легко было и толпу народа настроить в свою пользу. Народ сельский не был важен для него: этот народ будет повиноваться столице, к нему не близки государственные дела, да и собраться ему трудно для какого бы то ни было обсуждения. Борису нужна была только чернь московская, а московская чернь много раз испытывала его щедроты. Вскоре после смерти царевича Димитрия сделался в Москве большой пожар: Борис чуть не всех погорелых обстроил на свой счет. Враги его говорили после, что пожар был и произведен Борисом, чтобы иметь возможность показать щедрость и любовь к народу[10].

С каждым годом для русских казалось более и более невозможным не видеть Бориса верховною особою.

Царь Федор умер 7 января 1598 года, и прекратилась царственная линия московского дома. Много было князей Рюриковичей, потомков удельных владетелей; но давно уже удельность лишилась прав своих, давно уже Восточная Русь привязана была к Москве и забыла о прежней возможности существовать без московского центра, а происхождение от удельных князей никому почти не давало прав на Москву. История Восточной Руси сложилась так, что кого Москва признает, тот и всей Руси государь. Борис был богат, и поэтому у него было много покупных друзей: за деньги, дары и выгоды они готовы были говорить и делать все в его пользу. Глава духовенства был его пособник; из бояр многие не любили Бориса, но в земском всенародном деле их совет не мог быть важен, когда против них станет духовенство, – за духовенство будет против них и народ; да и между боярами не было согласия: каждый думал прежде всего о себе и готов был копать яму товарищу, если бы избирать в цари приходилось не Бориса, а кого-нибудь другого… Другого не было, такого, чтобы страсти и побуждения примирились при его имени.

Из всех бояр могли помериться с Борисом Романовы, сыновья любимого народом Никиты. Эта фамилия была родственная царю Федору; у ней больше, чем у других, было сторонников в народе, но и ей трудно было бороться с Борисом при его власти, богатствах и силе. Иов и духовенство не благоволили бы к Романовым, как не благоволили бы ни к кому, кроме Бориса. На сторону Бориса подобраны были гости, богатые купцы, надеявшиеся от него льгот и милостей. Борис сам владел огромными имениями, и в руках его было много предметов производства, которые покупали купцы: например, лес, деготь, поташ, пенька. Богатые торговцы находились с ним в прямых сношениях по торговле и, следовательно, связаны были с ним важнейшими интересами. Недаром Борис ласкал и английскую компанию, которая держала тогда в руках торговлю России.

Московские посадские люди, чернь, были уже, как мы сказали, заранее подготовлены в пользу Бориса. С одной стороны, рабский страх, с другой – надежда на приобретение выгод делали из московской черни удободвижимую массу, готовую поддерживать сильных. Притом же в народе московском было умственное смирение, не дозволявшее смело высказать то, что чувствуется и думается, если это не понравится сильным или тем, кого считали умнее. Так, когда пронеслась в народе мысль, что приходится избирать царя, то многие тогда считали лучшим отдать это дело на волю патриарха: кого ему Бог покажет, того он и сделает царем.

Борисовы агенты рассыпались по Москве и располагали людей разного звания и разных отношений в пользу избрания на царство Бориса.

С таким запасом надежд Борис начал играть комедию, которая должна была и нравственно, и вещественно упрочить за ним и за его потомством власть и венец.

Говорили, что умирающий царь Федор поручил царство свое царице. В понятиях того времени у нас право государственное во многих отношениях еще мало отличалось от права частного владения. В частном владении было в обычае, что бездетный хозяин, умирая, оставляет свое достояние вдове. Сообразно этому обычаю и умирающий царь мог оставить своей жене царство – свое достояние. Царица Ирина при жизни мужа имела больше значения, чем другая на ее месте могла иметь. По неспособности мужа она часто распоряжалась делами, особенно когда дело шло о прощении виновных или о раздаче каких-либо милостей. Тогда царица сама приказывала, и народ знал, что это исходит от нее, а не от царя. Но оставить престол вдове значило прямо оставить его Борису; если при царе правил всем Борис, то при женщине отдать ему власть было как нельзя уместнее. Впрочем, патриарх и духовенство поставили этот вопрос сбивчиво и противоречиво. В утвержденной грамоте об избрании Бориса[11], где излагалась история престолонаследия до избрания Бориса, сказано, что «Федор Иванович оставил на престоле свою супругу, а душу свою приказал патриарху Иову и своему шурину Борису Федоровичу»; а в соборном определении, где приводятся доводы права Борисова на престол, говорится, будто «Федор Иванович прямо назначил по себе преемника Бориса Федоровича».

Видно, что сперва выдумали одно, а потом увидели, что этого недостаточно, – выдумали другое.

Как бы то ни было, после погребения Федора Ивановича вдова его, царица Ирина, объявила, что хочет по обещанию постричься в монастыре. Иов на челе духовных и бояре просили ее не оставлять сиротою государства, оставаться на престоле, а править государством будет по-прежнему Борис Федорович. Но царица упорствовала: вдове, по нравственному приличию, следовало лучше всего идти в монастырь. Она удалилась в Новодевичий монастырь и там постриглась под именем Александры. Тогда бояре сошлись в Кремле, приказали звонить на сбор народа; собралась толпа, и дьяк Василий Щелкалов прочитал народу, что по смерти Федора, за прекращением царствующего дома, правление переходит в думу боярскую. Но толпы, по преданию отцов своих знавшие, что значит боярское правление, кричали: «Мы не хотим ни князей, ни бояр, знаем одну царицу! Пусть патриарх, кого ему Бог укажет, того и изберет; тот и будет нам царем!» Патриарх Иов воспользовался этим случаем, объявил, что подобает просить на царство Бориса Федоровича, предложил идти торжественною процессиею в Новодевичий монастырь, молить царицу, чтоб она благословила после себя царствовать своему брату. Доброжелатели Бориса в толпе тотчас оглушили всех криками: «Согласны!» Те бояре, которые этого не хотели, не смели слова пикнуть и должны были соглашаться, тем более что в их кругу были сторонники и свойственники Годунова, которые тотчас вторили голосу патриарха, окружавшего его духовенства и народной толпы. Шуйским особенно было не по нутру это; тяжело было и Романовым, и Черкасским, и Мстиславскому, и всем вообще знатным лицам; но поодиночке никто не отважился говорить против главы духовенства, которого предложение нашло себе тотчас же отголосок.

Все отправились в Новодевичий монастырь. Борис Федорович нарочно был уж там с сестрою и как будто бы занимался богомыслием. Царица вышла из кельи вместе с Борисом. Патриарх, большой ритор, начал просить ее благословить на царство брата своего Бориса Федоровича, который «при блаженной памяти царе Федоре Ивановиче правил и содержал великие государства Российского царствия премудрым своим и милосердым правительством». Потом патриарх обратился к Борису и говорил: «Будь нам, милосердый государь, царем и великим князем и самодержцем всея Руси, по Божией воле восприим скифетро православия Российского царствия; не дай в попрание православной веры, святых Божиих церквей в осквернение и православных христиан на расхищение!» Этими последними выражениями патриарх показывал, чего ожидать, если бы бояре покусились захватить правление в руки своей думы. Патриарх намекал, что это было бы попранием веры…

Борис, с постным, благочестивым видом смирения и со слезами на глазах, отвечал:

«Не думайте себе того, чтоб я хотел царствовать: мне в разум этого никогда не приходило и не будет того в мысли моей. Как мне помыслить на такую высоту царствия и на престол такого великого государя, моего пресветлого царя? Нам теперь только помышлять, как бы устроить праведную и беспорочную душу пресветлого государя моего, царя и великого князя Федора Ивановича, всея Руси самодержца; а о государстве и о земских и всяких делах радеть и промышлять и править государством тебе, государю моему, отцу святейшему Иову, патриарху московскому и всея Руси, и боярам с тобою. А если моя работа пригодится, то я за святые Божий церкви, и за одну пядь земли, и за все православное христианство, и за ссущих младенцев готов излить кровь свою и положить голову!»

Патриарх начал ему доказывать, что он должен принять венец, приводил пример из Ветхого Завета и византийской истории, когда лица не царского происхождения приобретали славу своими заслугами военными и гражданскими и были за то избираемы на царство. Он указал на полновесный пример св. царя Константина, который был хотя и сын цезаря, но избран не по наследству; припомнил Феодосия Великого, облеченного в порфиру от цезаря Грациана, упомянул о Маркиане, Тиверии, о Маврикии, усыновленных предшествовавшими им царями. Но Борис не поддавался риторике и силе исторических свидетельств, упрямился и не хотел принимать царского достоинства. Люди удалились.

Патриарх снова предпринимал такие же торжественные путешествия, и для большей наглядности дворяне, расположенные к Борису, взяли туда своих жен и детей: одних матери вели за руки, других несли на руках. Но и это не помогло: Борис со вздохами отрекался от царского бремени и говорил, что думает теперь о спасении души, а не о мирском величии.

Тогда патриарх сказал народу, что надобно подождать окончания сорокоуста, потому что действительно Борис Федорович, по своему обычному благочестию, теперь предался молитве за своего благодетеля – покойного царя Федора Ивановича; а меж тем нужно созвать изо всех городов людей всякого чина и устроить Земский собор: коли всею землею станут его просить, он тогда не дерзнет противиться.

Пособники Борисовы поехали по разным городам наблюдать и устраивать, чтобы приезжали в Москву такие, которые бы сказали слово за Бориса. К началу Масленицы съехались в Москву выборные люди и составился Земский собор. Но это – как показывают подписи на утвержденной грамоте – был только призрак собора, а не в самом деле собор. Представителями из земель были преимущественно настоятели монастырей (их было до ста); они привыкли исполнять волю высшего духовенства и, разумеется, без всякого рассуждения соглашались на то, что велят им власти. Затем из светских большая часть приходилась на долю дворян: их было 119; они-то с жильцами были расположены к Борису. Выборных из городов, также из дворянского звания, было только 33 человека; стольников 41, стряпчих 19, жильцов 38, дьяков по приказам 26, голов стрелецких 5; собственно на долю народа приходилось: гостей 22, гостинной сотни два, суконной два; затем черносотенных шестнадцать, и те все – московские. Из провинций подписали из гостей: один за Водскую пятину, другой из суконной сотни за Шелонскую пятину. На долю высшего чиноначалия, то есть бояр, окольничих и думных людей, приходилось более пятидесяти. Несмотря на то, что в числе составлявших Земский собор, как видно по соображению с современными известиями, были подготовленные друзья Борису, были там и его недоброжелатели, но они должны были молчать: у Бориса было здесь две силы, одна напереди – духовенство, другая позади – громада московской черни, которою его пособники могли помыкать как нужно.

Собор собрался первый раз 27 февраля, в Кремле, в пятницу на пестрой неделе. Патриарх объявил, что освященный собор и бояре, и служилые и всякие люди, что находились в Москве, уже просили на царство Бориса Федоровича, а он отрицался; теперь патриарх предлагал, чтоб члены собора объявили ему, патриарху, и всему освященному собору свою мысль, кому быть на государстве государем. Но не давши затем никому из прибывших на собор сказать своей мысли, не допустивши их ни рассуждать, ни спорить, Иов сказал: «А у меня, Иова патриарха, и у митрополитов и архиепископов, у епископов и у архимандритов и игуменов, и у всего освященного Вселенского собора, и у бояр, дворян, и приказных, и служилых, и у всяких людей, и у гостей, и у всех православных христиан, которые были на Москве, мысль и совет всех единодушно: что нам молить государя Бориса Федоровича и иного государя никого не хотеть и не искать».

Сторонники патриарха тотчас же стали доказывать, почему Борису Федоровичу надлежит быть царем: восхваляли его добродетели, храбрость, оказанную против крымцев, щедрость, правосудие и основывали его кровное право на том, что царь Иван Васильевич поверил ему сына своего и при Федоре Ивановиче он правил всеми делами. Пришедшие на собор увидали, что все духовенство за Бориса; им нечего было толковать, и они заявили скромно, что их совет будет един с советом Освященного собора.

Тогда патриарх объявил, что с этих пор «кто захочет искать иного государя, кроме Бориса Федоровича и его детей, против того всем светским стоять как против изменника, всею землею; а патриарху и Освященному собору отлучить его от церкви: того предадут проклятию и отдадут на кару градскому суду». После такого решительного и страшного постановления никто не посмел объявить иной думы, не согласной с волею патриарха и Освященного собора.

Патриарх назначил три дня молиться, поститься и служить молебны, чтоб милосердый Бог преклонил сердце Бориса Федоровича, чтоб он оказал милость и принял венец Московского государства; на четвертый же день, 20 февраля, в понедельник Сырной недели, положил идти всем в Новодевичий монастырь просить Бориса Федоровича на царство. В эти дни пособники Бориса бегали между чернью и объявляли, что кто не пойдет в понедельник просить Бориса Федоровича на царство, с того возьмут пени 2 рубля. «Смотрите, – говорили посадским приставы, – когда придете, то плачьте, показывайте, что плачете, и кричите слезно и кланяйтесь Борису Федоровичу; а кто так не будет делать, тому дурно будет, когда Борис станет царем».

В назначенный день патриарх с Освященным собором и с так называемыми выборными Земского собора отправились в Новодевичий монастырь. За этими выборными Земского собора понеслась громадная сила московской посадской черни: мужчины, женщины, дети. Из тех, которые потом подписали избрание и, следовательно, принимали на себя совершение дела, многих там и не было… Когда толпа ввалилась на двор Новодевичьего монастыря, вышел Борис. И на этот раз был он непреклонен. «Как я прежде сказал, и ныне то же говорю (то были его слова): не думайте, чтоб я помышлял о высоте царствия». Тогда, возвратившись назад в Кремль, патриарх объявил, что нужно еще на другой день, во вторник, идти просить Бориса Федоровича и нести святую икону Богородицы-Одигитрии из Вознесенского монастыря. «Если Борис Федорович не согласится, – говорил патриарх, – то мы с Освященным собором отлучим его от церкви Божией и от причастия Святых Тайн, и этим учинится святыня в попрании и христианство в разорении, и погибнет в безгосударственное время народа множество, и междоусобная брань воздвигнется, и то все пусть взыщет Бог на Борисе Федоровиче в день Страшного суда. А мы тогда свои святительские саны снимем и панагии сложим и облечемся в одежды простых мнихов, и за ослушание Бориса Федоровича не будет в святых церквах литургисания; и все то взыщет Бог с Бориса Федоровича».

Этим объявлением Иов еще более сделал невозможным противодействие: всяк, кто бы осмелился говорить против Бориса, был бы враг церкви; значит, тот не желал, чтоб отправлялось святое богослужение, которое считалось залогом благосостояния страны и ее жителей.

На этот раз приставы и пособники Борисовы согнали еще более народа, чем было его вчера; многих привлекала нарядность шествия, и колокольный звон возбуждал их следовать за другими.

Навстречу чудотворной иконе вышел сам Борис, поклонился до земли и сказал: «О, святый отец и государь мой Иов патриарх! Почто воздвиг чудные чудотворные иконы Пречистые Богородицы и честные кресты и сотворил такой многотрудный подвиг?»

«Не мы этот подвиг сотворили, – отвечал патриарх, – а Пречистая Богородица с превечным младенцем Господом нашим Иисусом Христом и с великими чудотворцами возлюбила тебя и изволила прийти напомнить тебе святую волю Сына своего, Бога нашего. Не будь противен воле Божией, повинись святой Его воле, не наведи на себя ослушанием праведного гнева Божия».

Борис ушел в сестрину келью. Патриарх с Освященным собором пошел в храм, отслужил обедню и потом вошел в келью. Толпа народа стояла на дворе. Несколько приверженцев Бориса, бояр и окольничих, смотрели в окно кельи и подавали приставам знаки руками; приставы заставляли народ с воплями кланяться и плакать. Из раболепства и страха за будущее москвичи за недостатком слез мазали глаза слюнями; а тех, которые неохотно вопили и дурно кланялись, Борисовы пособники понуждали к этому пинками в спину. Те, говорит летопись, хоть и не хотели, а поневоле выли по-волчьи[12]. Патриарх и архиереи, будучи в келье, указывали Борису в окно и просили его посмотреть на трогательное зрелище плачущего народа.

Борис все упрямился, изъявлял готовность работать для государства, жизнь приносить ему, но отрекался от венца ради своего недостоинства. Патриарх и архиереи, истощивши старание тронуть сердце Бориса видом плачущего народа русского, наконец стали грозить, что он принесет Богу ответ, если в безгосударное время окрестные государи порадуются сиротству Русского государства, и будет в попрании святая непорочная вера, а православные христиане в расхищении от иноземцев.

Тогда инокиня Александра подала согласие. Борис еще упрямился: «Неужели тебе, моей государыне, угодно возложить на меня толико неудобоносимое бремя, и ты ли возведешь меня на такой превысочайший престол, о чем у меня никогда и мысли не было и на разум не всходило? Я всегда при тебе хочу оставаться и зреть святое пресветлое равноангельское лицо твое».

«Слышь, братец мой единокровный, – сказала инокиня Александра, – это Божие дело, а не человеческое: как будет воля Божия, так и сотвори!»

Тогда Борис, с видом скорби от принуждения, залился слезами и говорил: «Господи Боже Царь царствующих и Господь господствующих! Если Тебе то угодно, да будет святая Твоя воля! Я Твой раб: спаси меня по милости Твоей и соблюди по множеству щедрот Твоих! Если на то воля Бога, пусть так будет!» – прибавил он, обратившись к патриарху и к прочим.

Тут патриарх в восторге упал на колени, за ним духовные и бояре, находившиеся в келье, также стали на колени. Все крестились, и патриарх говорил: «Слава благодетелю всещедрому Богу! Он презрел слез наших и послал Святого Духа в сердца великой государыне царице и государю Борису Федоровичу!»

Патриарх благословил Бориса, сестру его и жену Борисову, которая тут же находилась. Потом все вышли из кельи, и патриарх объявил народу, что наконец «Борис Федорович пожаловал, хочет быть на великом Российском царствии». Раздался радостный крик: «Слава Богу!» – а пристава толкали и пихали москвичей, чтоб они кричали погромче и повеселее и благодарили инокиню Александру и Бориса Федоровича за то, что не оставили их в сиротстве.

26 февраля приехал Борис в Москву, кланялся кремлевской святыне; на ектении провозгласили его богоизбранным царем. Чтобы внушить к себе более уважения, с наступлением поста он уехал в Новодевичий монастырь снова, как будто на постный подвиг. Тогда патриарх, чтоб не дать выборным возможности одуматься, составил утвержденную грамоту и заставил их подписаться.

Борис пробыл в монастыре весь пост и всю Пасху и приехал в Москву только через неделю после Пасхи, а венчался на царство уже в сентябре. Летом он ходил с войском против крымцев, угрожавших нашествием, с которыми, однако, не пришлось ему побиться. При своем венчании Борис сказал в церкви громко: «Бог свидетель, отче: в моем царствии не будет нищих или бедных!» Взявшись рукою за воротник рубашки, он прибавил: «И эту последнюю разделю со всеми!»[13]