Книга сердец

Мария Гурова

Книга сердец

Барон Гийом Перышко

Дурак – он и есть дурак. То, что Гийом Плюме один из таковых дураков, было ясно, покуда он ходил в бубенцах и рванине. Ныне вместо колокольчиков он звенел кольчугой и имел премного суровый вид. Впрочем, стоит рассказать, как бродячий скоморох стал бароном, владеющим замком и предместьями, именным мечом и прекрасной женой, приходящейся кузиной нашему доброму королю. Десять лет назад отрок пятнадцати годов прибыл в армию, потому что на его рот в семье портного больше не нашлось еды. Прошло две недели, прежде чем парень повидал настоящую битву, и еще одна – прежде чем он принял в бою участие. Дети крестьян и ремесленников шли в авангарде прямо к апостолу Петру, так и Гийом бы с ним скоро свиделся, если бы один граф не приметил, что таланта к войне и смерти парень не имел, зато пел так, что даже очерствевшее старческое сердце отзывалось его стиху. Так Гийом заимел прозвище Перышко и место шута – стал человеком уважаемым, но битым: порой за дело, порой по пьяному настроению. В его удивительной и нелегкой судьбе почести мастерски переплетались с тумаками. В замке графа его обучили письму, богословию, трем языкам, распутству и пьянству. За колдовское очарование и внешность херувимчика деревенские мужики его невзлюбили. Поговаривали, будто он развлекает супругу старого графа не только за столом, но то были огульные непотребные слухи. Последние пару лет графа уже никто бы не смог заставить вспомнить о срамных утехах, а в опочивальню к нему наведывался только лекарь, пускающий из его жил последнюю благородную кровь. На третий год службы Гийома шутом граф преставился. И эта была тяжелая зима для всех жителей замка. Граф имел одного законного наследника, и иногда Гийому казалось, что дураком здесь должен служить именно он. В один из дней молодой граф вызвал к себе шута и спросил:

– Нравится тебе у нас жить, Гийом?

– А как же может не нравиться, ваше сиятельство? Нравится.

– Это хорошо. Ты мне скажи, песни на ходу сочинять умеешь?

Гийом замялся, но ответил:

– Могу, ваше сиятельство, если вам того угодно.

– Хорошо. А человека всякого сможешь изобразить?

– Такого, кого видел, смогу, ваше сиятельство.

– Ну, вот меня, скажем, можешь? – Граф откинулся на спинку кресла и задорно посмотрел на Гийома.

У того сердце в пулены упало. «Никак, сволочь, прознал, что я над ним куражился. Небось, девки в койке рассказали, чтоб у них языки поотсыхали, а ведь сами насмехались», – подумал Гийом и приготовился выкручиваться.

– Смогу, если вам того угодно, ваше сиятельство.

– Угодно.

– Прямо сейчас? – спросил бедный скоморох, готовый ко всем сюжетным поворотам в собственной судьбе.

– Ты мне скажи, – граф наклонился вперед, опершись на колени, – хоть немного военному делу обучен?

«В армию сошлет, – решил Гийом. – Эх, ну хоть пару лет пожил на славу – за то спасибо».

– Немного обучен, ваше сиятельство. Могу держать алебарду, могу идти в строю. Могу снаряды подавать. Только до битвы дело, можно сказать, не дошло.

– А сделать вид, будто все же способен воевать, сдюжишь?

– Дак, я это… Не понял, что надо.

– Слушай, Гийом, что мне от тебя требуется: отец не вовремя, надо сказать, изволил покинуть нас. Я собирался по весне в поход. Отец его не одобрял, но и запретить не мог – богоугодное дело. А тут… Мне есть на кого оставить замок. Я доверяю кастеляну. Но ты, наверно, слышал, что Дюбере зарится на наши земли. Он боится что-либо предпринимать, покуда в замке хозяин. Но стоит мне его покинуть, как он разгуляется не на шутку. Я молодой граф – меня в лицо мало кто видел, а те, кто видел, не проболтаются. Вот я и думаю оставить тебя, за себя выдав. Ты не волнуйся, леди и кастелян со всем разберутся сами. Тебе нужно только изображать меня перед гостями.

– Так меня в окрестностях каждая собака знает. И вас знает, ваше сиятельство. Мы ж с вами даже не похожи! – Гийом опешил от такого предложения, не сразу осознав его прелести и трудности.

– К черту деревенских! Просто ешь за моим столом, носи мой герб и встречай гостей.

– А если люди проговорятся?

– Людям их головы дороги. Я сам разберусь. Не твоя забота. Твое дело – лицедейство. Справишься?

Справится, конечно. Много ли ума надо – пить, есть, спать и по девкам шляться, а, может, еще и леди…

– Леди Иветт не тревожь. Я ей обещал, что твое общество придется терпеть только при гостях. Она тебя на дух не переносит.

«Ага, прям уж так и не переносит, что нежно по волосам гладит, когда я у ее ног присяду». Гийом своим задумчивым видом выдавал неуверенность в предприятии, но в то же время его блестящие глаза и легонько бряцающие колокольчики создавали ему образ авантюриста, не от большого ума на все готового.

– Понял, Ваше Сиятельство. Изволите начинать вас изображать?

– Нет. Но за неделю до отъезда я желаю посмотреть, как ты все разыграешь. Вдруг отец переоценил твои таланты и мне придется по возвращении смотреть на знамя Дюбере над моим замком и твою околпаченную голову на пике.

Весной молодой граф уехал в свой благословенный Папой поход, а Гийом остался хозяином земель на птичьих правах. Время тянулось, но в этом томлении не было ничего плохого, кроме одного-единственного события, которое вырвало сердце Гийома. Спустя два года граф вернулся победителем и вдовцом. Леди Иветт скончалась последней зимой, не дождавшись мужа, уверенная, что лихорадка послана ей за грех прелюбодеяния. Гийом не заметил, как успел влюбиться, и сидел днями и ночами у ее кровати, стараясь рассмешить умирающую госпожу. За последние месяцы дважды в замок прибывали гости, и Гийом выходил к ним, мрачный и потерянный, отчего ни у кого из прибывших не возникало сомнений, что это молодой граф тоскует по почившей леди. Вернувшийся граф вынес девятидневный траур и призвал к себе Гийома.

– У меня есть друг. Хороший друг и верный слуга Господа и короля. Он спас мне жизнь, вытащив на себе из-под осажденных стен и еще двадцать дней везя на своем коне по пустыне, пока сам шел пешком. И ему нужны твои услуги, Гийом. Дело в том, что он изъявляет желание отправиться в путешествие, рискованное и, возможно, последнее. Он неизлечимо болен и все же крепок телом и духом. У него нет детей, но младший брат скоро достигнет возраста, в котором сможет наследовать. И все же пока такого допустить нельзя. Мой друг опасается, что коли умрет в дороге или даже один только слух о его смерти приведет к тому, что на герцогском троне окажется ребенок, а ему бы того не хотелось, ибо его земли и титул – желанная добыча.

– Ваше Сиятельство, мне надо изобразить герцога?! – Гийом выпучил глаза. Он не верил тому, что эта площадная игра продолжается – более того, что она растет.

– Верно. Если он вернется, что вряд ли, жить ему останется недолго. Если нет, то ты через пару лет «умрешь» и уйдешь восвояси в другие земли с солидным мешком золота. А его брат сможет удержать власть.

– Мне это странно, Ваше Сиятельство.

– Мне тоже, Гийом, мне тоже.

Пусть сердце Гийома казалось ему разорванным в клочья, никто другой его не пожалел.

Однажды подруга, чьего имени он уже не вспомнит, сказала ему: «Нет у тебя никакого сердца, Плюме. Вместо него в груди гуляет сквозняк, а ты его вою и рад подпевать». Может, так оно и было, ведь с переменой места Гийом менялся сам. Его непостоянство и толкало его соглашаться на щедро предложенные безрассудства.

Замок герцога был южнее и, конечно, роскошнее. Все в нем вызывало желание жить, и жить хорошо. Гийом надеялся, что в этом райском провинциальном саду его скорбь по леди Иветт улетучится, но местная герцогиня заставляла его ненавидеть весь женский род. Праведные жены произошли от Евы, ведьмы – от Лилит, а леди Анжелика – от того, что Адам с горя поимел сухое полено. Она уравновешивала всю красоту своих земель невыносимым унынием. Леди была серой во всем: в лице, волосах, платьях и безликих взглядах. До ужаса сварливая, она ненавидела поэзию, мужчин и лично Гийома. Тот же старался не попадаться герцогине на глаза даже в кулуарах и благодарил Господа за то, что Анжелика не его настоящая супруга. «Самое породистое происхождение не компенсировало ее песью натуру», – ворчал Гийом после очередного пира. Хуже женщины сложно было сыскать во всем свете, и не было удивительно, что бедолага-герцог решил умирать где-нибудь подальше от жены.

– Ты – кукла в одежде моего почтенного мужа! – Когда она говорила, плевалась слюной, возможно, ядовитой. Гийом однажды демонстративно стер ее с щек. – Огородное пугало! Грязь! Не смей даже смотреть на меня при посторонних.

– Миледи, впредь обещаю смотреть только на блюдо с уткой и яблоками, дабы не портить своими взглядами аппетит ни вам, ни мне.

Леди Анжелика ничего не знала о шутках. Недостаток могла бы компенсировать учтивость, но и о ней герцогиня слышала только издалека. Однажды в замок приехал сын короля. И герцогиня решила, что было бы неплохо унизить Гийома в столь высоком обществе. Раз. Второй. На третий Гийом поймал удивленный взгляд принца и повернулся к потерявшей всякую совесть «благоверной».

– Мадам, мне ведомо, что Господь наделил женщин ежемесячными тяготами, в период которых их жизнь становится невыносимой, как и их характер. Но даже это бремя не является оправданием того, что вы сегодня себе позволяете. Если не хотите провести оставшиеся годы в монастыре Святого Клавдия, то вам следует держать себя в руках.