Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма

В моих припадках три стадии: 1. Озноб, потягивание (томление). К концу – головная боль. 2. Жар. 3. Пот. Первая стадия начинается незаметно. Чуть знобит, но это бывает и без припадков. И затем вдруг я замечаю, что потягиваюсь. Это значит: томит и уже припадок. После одного из наиболее сильных приступов томления и последующего потягивания внезапно томление пропадает и появляется жар. Иногда бывает один или два рецидива томления, но всегда после них внезапный переход ко второй стадии – жару. Во второй стадии жар, головная боль и легкая тошнота или просто странное ощущение во рту и желудке. Обычно это состояние приятно, вчера же тошнота была сильнее, и это было мучительно. В этом состоянии я засыпаю и просыпаюсь в третьем – от обильного пота. Обычно второе состояние бывает недолгим, я скоро засыпаю, вчера же оно было продолжительным, а третье – пот – недолгим и слабым.

Томление и резкая грань в переходе к приятному жару – вот главное в моем припадке.

Все события можно разделить на две группы так:

1. Незаметное постепенное начало – внезапное узнавание обреченности – смерть.

2. Внезапное свободное усилие – мгновение – постепенное исчезание.

Смерть и мгновение.

Томление и резкий переход к приятному жару, так же как мой сон о смерти, принадлежат к явлениям типа смерти, и оба имеют вторую часть – после резкой грани – ту, которая в случае смерти неизвестна.

Смерть – непрерывное движение до смерти, обреченность, неизбежность; ослабление сил; распуститься – вот цель в смерти, сама смерть; цель – в конце.

Мгновение – разрыв непрерывности в начале, свободное начало – соединить, сжать; цель – в начале.

Судороги в горле, или спазмы, – какого типа?

Что-то подступает к горлу, сжимает, мешает мне играть. Когда это бывает в более сильной форме – в слабой почти всегда, – я почти теряю ощущение ритма и времени – играю неровно. Пение во время игры помогает избежать этих состояний, так же некоторое расслабление – смотришь вперед или вверх. Это тип смерти.

Июль

Геометрические таблицы-схемы Кутюра. «Логика отношений» – читал ее в очереди за противогазами.

Свобода в том, что заранее неизвестно, сумею ли я выйти за свои пределы, то есть осуществить себя. Кто не вышел, может, не получит бессмертия.

Шесть сфер жизни – выхода или распространения за свои пределы, то есть реализация права на бессмертие.

Шесть способов распространения: страсть (Апокалипсис Иоанна: «Горе вам, что вы не горячие и не холодные, а теплые»), чувство, беспристрастие, воля, отсутствие чувств, бесстрастие. Это шесть добродетелей. Им противополагаются шесть пороков: отсутствие интереса («теплый», по Апокалипсису), черствость, пристрастность, или ограниченность, мелочность, то есть мелкий характер, чувствительность, похотливость. {По-видимому, под волей я понимал не свободу воли или свободу выбора, а может быть: «власть имеющий», «Царство Небесное силою берется».} Границы шести способов не вполне совпадают с границами шести сфер. Можно говорить только о преимущественном для данной сферы способе.

Вот седьмая общая добродетель: некоторая нерешительность и бездействие {то есть некоторое сомнение и воздержание от суждения, может быть: пусть будет не как я хочу, а как Ты хочешь}; и седьмой общий порок: распутство – разложение личности.

Классификация

Сферы жизни: пол; искусство; рассуждение.

Добродетели: страсть; чувство; беспристрастие.

Пороки: отсутствие интереса; черствость; пристрастность.

Продолжение, или аналогии

Сферы жизни: власть; мудрость; святость.

Добродетели: воля; отсутствие чувств; бесстрастие.

Пороки: мелочность; чувствительность; похотливость.

Пусть будет четыре состояния, или термина, в которые можно вложить любое содержание (например, политическое):

А – сохранение традиций, В – нарушение традиций, С – нарушение нарушения традиций – смута, D – восстановление традиций.

А – некоторый порядок, красивая жизнь, чувства и традиции, способствующие поверхностному исследованию. Определенные реальные состояния обозначаются отвлеченными терминами. Злоупотребление словами: Бог, вера и другими. Красивая жизнь побуждает к благородству, великодушию, достоинству.

В – оголение жизни. Вместо отвлеченных терминов – конкретные. Чувство смерти и чувство Бога реже, но реальнее. Разоблачение красивой лжи. В состоянии А – ощущение реальности жизни, несмотря на отвлеченность терминов. Реальность этих терминов оправдывают в состоянии В, но только немногие. В состоянии В – реальность терминов и отвлеченный, идеальный строй жизни. Но идеальность его проверяется в следующем состоянии – С.

С – животный страх смерти, самосохранение. Немногие сохранят конкретность, или реальность, состояния А, идеальность состояния В. В состоянии В есть мерзость запустения, тогда немногие найдут идеальность жизни. Но уже после этого, в состоянии С: «Находящиеся в Иудее да бегут в горы» и «люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий». В: «Военные слухи, но не ужасайтесь, это еще не конец». С: «Тогда будут двое в поле…»

D – цинизм, материальность жизни. {Л. говорил: контрреволюция и реставрация будут бесстыднее и циничнее революции.} Только немногие сохранят реальность состояния А, идеальность состояния В, апокалипсичность, эсхатологическое очищение состоянием С. Три последних состояния по времени короче первого. Я рад, что мне удалось жить в них.

В состоянии А легче всего добиться права на бессмертие, но так много соблазнов и украшений жизни, что при проверке немногие получат его. В состоянии В труднее добиться этого права, но при проверке останется больше. О состояниях С и D я пока ничего не могу сказать.

Что можно сейчас делать? Во-первых, заботиться о своем спасении, не думая о других. Это умно, но не очень красиво. Во-вторых, заботиться о своем спасении и о спасении других, хотя бы близких. Это умно и красиво. В-третьих, заботиться о спасении других, не думая о себе. Это красиво, но насколько умно – не знаю. Эти три возможности для меня отпадают. Я не могу спасать ни себя, ни других. Остается еще множество возможностей, но реальных для меня, кажется, четыре:

1. Молиться. Но для этого не хватает веры, слабость веры.

2. Жизнь ради удовольствий. Но это измена всему. Я не говорю, что откажусь от удовольствий, если они встретятся на моем пути, для этого не хватит веры, но изменой не будет. Но изменить путь, особенно сейчас, – противно. Это предательство. И не очень умно.

3. Паника. Ужасаться зверствам. Забыться. Это неумно и некрасиво.

4. Писать «Логический трактат». Это я и делаю.

Вчера был большой налет на Москву. Может, сегодня будет на Ленинград. Поэтому я хочу записать: Т. Всю ночь сны, но логика их обратная. Я жду чуда.

Чуда не было.

Чудо есть, присутствует в мире, все видят, но не хотят замечать, не хотят видеть. {Но ведь это же самое я чувствовал летом ночью 1963 года. Удивительно, как многое, что стало через 20 или 30 лет, было уже тогда и даже в этой симпатически антипатичной мне тетради обнаруживается, хотя еще не очищенным, в какой-то неприятной мне шелухе, в каком-то мусоре.}

Философия

1. Правое и левое искусство: не досидеть или пересидеть.

2. С чего начать?

а. Философия – чудо. Ничего не изменилось, но я могу совершить чудо. Этого достаточно. Если я могу совершить чудо, мне уже не надо совершать его.

б. Радость от философии, удовольствие от фиксации – то есть сделанной вещи. Философия – это арифметика вестников.

в. Небольшая погрешность. Небольшой погрешностью будет уже это начало, как и всякое начало того, что есть.

г. Учение об этом и том. Но это уже сама философия.

3. Я отвергаю все четыре пути: первый, так как чудо будет видно в конце. Второй, так как радость будет в самом философствовании. Третий, так как погрешность есть уже в самом начале. Четвертый же, как сказано, это уже сама философия. Вместе с тем это будет признанием всех четырех путей. Я начну с последнего. Что это? Это – название чего-то другого, сказуемое к некоторому подлежащему. Может, это и дает начало философии; исследовать формально, просто технически, каким образом что-либо называется этим, – задача логическая.

4. Затем второе: радость от философии. Это радость от установления некоторых соотношений, от некоторой устойчивости. Затем еще одна радость, о которой я скажу сравнением. Христос засушил смоковницу за то, что она была бесплодна. Так вот, философия дает радость от некоторого плодородия. Сопоставление некоторых вещей, некоторые неожиданные возможности, вытекающие из этого сопоставления, – это и есть плодородие и радость философии. Если же больше радости даст то, что вначале покажется менее интересным, то и об этом есть в Евангелии: «Блаженны нищие духом».

5. Третье: небольшая погрешность. Об этом я скажу коротко: небольшая погрешность присутствует всюду, как душа в теле, не занимая определенного места.

6. Первое: чудо. Я не буду говорить о таких вещах, как перелет птиц, ум и знание муравьев, инстинкт, я не буду говорить о соответствии некоторых слов реальности, об общем мнении, которое, как сетка, покрывает реальность, чудо же заключается в небольшом сдвиге этой сетки, я буду говорить о чуде мысли и пространства. Мгновенность и непрерывность – сопоставление и совместимость этих двух вещей – вот чудо.

7. Зенон и Бергсон. Бесконечная делимость пространства и времени. Где предел? Предел во мне самом. Я мыслю, следовательно, существую – неверно. Я мыслю, следовательно, есть мое. Степени моего: мир, народ, дом, тело с чувствами иощущениями, мысли-ощущения, состояние плоскости, состояние неба, состояние дыхания. Но здесь я уже перешел предел делимости – предел самого, своего.

8. Установим степени моего. Пусть наибольшая степень будет состояние, вмещающее наибольшее число состояний. Мы ищем самое глубокое, близкое мне, мое. Отбрасывая внешние состояния, мы приближаемся к нему. Но, переходя от более внешнего состояния, обозначенного большим числом, к более внутреннему, внезапно мы переходим некоторую границу и вступаем в область состояний совсем другого рода. Я отбрасываю всё внешнее мне, чтобы дойти до самого себя; но затем внезапно оказываюсь уже по другую сторону себя.

9. Мое, то есть я сам, – это граница – мое нулевой степени, и это действительно некоторая пустота, но затем идут состояния, которые я назову состояниями отрицательной степени. Они обладают объективностью, или, лучше, абсолютностью большей, чем положительные степени. Положительные степени – мои, здесь же, во мне, уже не мое.

10. Возникает еще один вопрос: я отбрасываю положительные степени или состояния моего, как состояния, не обладающие достаточной достоверностью, убедительностью и абсолютностью. Я сам для себя более достоверен, чем мир. Но в чем состоит достоверность или убедительность? Для этого надо прежде всего исследовать предложение – само название, причем исследовать его просто технически: как я называю что-либо тем.

11. Отделяя от себя внешнее, я пришел к некоторой пустоте, к нулю, но затем за этой границей внутри нуля обнаружились новые реальности. Всё множество положительных степеней моего, да и вообще всё множество степеней моего, – потенциальная бесконечность, но множество степеней моего во мне, то есть отрицательных степеней, – это уже актуальная бесконечность.

Теперь же эту делимость я рассмотрю иначе, приближаясь к нулю, но не переходя его.

12. Мгновение. Начало его и потеря конца. Непрерывность в мгновении и выход из мгновения.

13. Еще более определенно в геометрии: доказательство. Истинность в сопоставлении двух элементов. Пирамида мысли, мысли разных порядков, обрезание бесконечности: определения, аксиомы, построения и пропуски.

Ощущение недолговечности, вернее, отсутствие ощущения долговечности у меня давно. Но теперь, когда все почувствовали недолговечность, у меня появилось ощущение некоторой долговечности. Я понимаю, только чудом можно спастись, но надеюсь и верю в чудо. Во-вторых, я вообще не представляю себе промежуток больше нескольких дней. Сейчас же особенно остро ощущается каждый небольшой промежуток времени. Вообще можно ли беспокоиться о том, что будет через месяц? Но так как почти все беспокоятся, значит, можно, но почему я не беспокоюсь? И что требуется для этого?

«Довлеет дневи злоба его».

И еще близко мне: «Высокое у людей – мерзость перед Богом».

Л. говорил раз о воображаемых неприятностях. Настоящие неприятности: боль, голод и другие. Он считал, что настоящие неприятности хуже. Верно ли? Но вот до войны, когда были воображаемые неприятности, мне было хуже, чем сейчас, когда непосредственно угрожают настоящие неприятности. И я думаю, когда они придут, будет не хуже, чем до войны. Сейчас у меня равновесие, которого уже давно не было. Это от твердого отказа от своей воли. Настоящие же неприятности сопровождаются страданием от ощущения своей воли.

У Островского: я празднолюбец. Это то же, что в Евангелии: «Довлеет дневи злоба его». Я немного пожалел сейчас, что не поехал на окопы. Сейчас бы я лежал в лесу, слушал шум деревьев, видел бы небо, чувствовал природу. По Евангелию, празднолюбие лучше трудолюбия. При этом можно даже много работать, даже копать землю, но не ходить в Техникум, вообще на службу. Но, конечно, я рад, что не поехал: это из-за мамы. Два центра: плоскость-природа и мама. Может быть, сейчас дома, когда пишу «Логический трактат», я ощущаю природу лучше, чем там – в природе. И еще сейчас: некоторое равновесие с небольшой погрешностью. Оно во всём – и в том, что пожалел, что не поехал, и в радости оттого, что остался, и в ощущении природы, которой сейчас нет. Главное же, я думаю, хорошо оттого, что я отказался от своей воли. Правда, не совсем, но всё же я перешел некоторую грань между своеволием и безволием.

Я снова стал молиться. Для этого не всегда требуется определенное положение, просто я снова почувствовал Бога, Бог – со мною.

У толпы гипноз силы: один с ружьем сильнее ста без ружей.

У женщин – гипноз ума мужа: глупость, которую можно заметить только на своей жене (О.). Но гипноз чувства: нравиться, красива – это женская природа.

Сентябрь

Первая бомба в Ленинграде: через улицу против нашего дома. Был ли страх? Только один: маминого крика. Я испугался бы, если бы мама закричала. Страшна неожиданность, причем та, которую ждешь и боишься заранее: ее ждешь, и она всегда приходит неожиданно. Может, так и смерть: она придет неожиданно. Может, страшно, что я пропущу мгновение смерти. Но к бомбе у меня нет такого страха. Может, реальная возможность смерти уменьшает страх смерти самой по себе.

Когда упала бомба, мама уже спала. В комнате посыпались стекла из разбитого окна, мама проснулась и удивленно спросила: «Что это?» Я, боясь, что мама закричит, успокаивая ее, сказал: «Не бойся, это только бомба».

Марина рассказывала, что накануне ареста Д. И. не хотел передвигать стол в коридор, он боялся, что случится несчастье, если стол передвинуть. Я сейчас снова так сильно ощущаю связь людей, вещей, событий, что думаю: может, Д. И. и был прав. Я ощущаю все личные связи и с Т. как некоторую реальность, и Т. – некоторый стержень, в котором все они пересекаются. Я представляю себе некоторую сеть – паутину, и я – узлы этой паутины. Эта паутина – я и мир, мои отношения к нему, но отсутствует природа. В этой паутине отношений я снова нахожу себя и, переходя в центр ее, уже отказываюсь от всякого личного отношения, от себя. Я наблюдал связи и отношения незаинтересованно, я над ними, и уже не-я. Но я хотел бы иметь сильную связь, быть привязанным к чему-то выходящему из меня; мама – это я, но вне меня – люди, связи, природа и Т. – дверь в мир. И снова: всё это – сеть, паутина, узлы которой – я, но я жду более конкретной связи с людьми, миром, землей, природой, через стержень или центр. И это уже другой путь: положивший руку на плуг, не оглядывается назад.

У меня сейчас какая-то ясность и спокойствие, которое бывает перед смертью или накануне новой жизни.

Люди живут не настоящим, а заботами и страхами, сопровождающими настоящее. Мало кто удивляется движению времени, смене времен, полному изменению; сравнивая то, что было полгода назад, и сейчас, замечают только неприятности и опасности, которых тогда не было, и не понимают, что призваны как небожители на пир. Это чудо – такое изменение всей жизни. Время ощущается как то, что задерживает некоторое движение – жизнь. Иногда же, освобожденные от этой задержки, наступают увлечение, вдохновение, одержимость (Хармс), но опять-таки в некотором промежутке времени ничего не произошло.

Этот промежуток разрастается до недель, месяцев, лет – когда смотришь назад. И внезапно что-то случается. Жизнь становится другой, и это непонятно. Непонятно, как моя жизнь, определенная, подчиненная каким-то правилам, имеющая некоторую твердость и прочность, хотя бы в ощущении нетвердости и непрочности, вдруг всё это теряет и делается другой. Ощущение прочности и беспеременности – это ощущение времени. И вдруг его не стало. Так было семь лет тому назад. Но тогда тяжесть времени возросла неимоверно, возросла интенсивность времени, а сейчас – различие двух времен. Сейчас совсем другое время, почти нет его.

В чем здесь чудо? Я жил по определенным правилам, и это значит – рассчитывал на неопределенно долго продолжающееся время, на indefinitum. И тогда бывали ощущения вечности и жизнь была ощущением вечности, но сейчас совсем другое, хотя и сейчас ощущаю жизнь как вечность, вечность – характер жизни. {У меня сказано было очень неопределенно, а смысл такой: до войны преимущественным было ощущение времени как indefinitum, а сейчас преимущественно ощущение вечности – infinitum. В полном, почти катастрофическом изменении жизни, в непрочности, в неизвестности, что будет завтра, что будет сегодня ночью и, может, даже через час, в реальных опасностях я реально ощутил характер вечности. Чудо же в том, что что-либо, имеющее ко мне ближайшее отношение, и я сам, оставаясь теми же, стали совсем другими.} Я тот же и вне времени, я тот же и как тот же я уже совсем другой. Два времени, совсем различных, и оба времени – одно и то же время, определяемое мною. {То есть я почувствовал полноту и исполнение времен, эсхатологичность моего сейчас.}

Лк. 2:52. «Иисус же преуспевал в премудрости и в возрасте и любви у Бога и человеков».

Раньше, когда смерть непосредственно не угрожала, думал о ней и боялся больше, чем сейчас, когда она реально угрожает.

Во время воздушной тревоги я стоял в парадной и смотрел, как немецкий самолет сбросил две бомбы. Вначале они летели горизонтально, и каждая казалась не длиннее спички. Я не беспокоился за маму и Лиду, за Мишу и Надю, вероятность попадания была невелика, мне казалось, они упадут в Выборгском районе.

Раньше, если я опаздывал на час, два, дома волновались больше, чем сейчас, когда меня нет дома и я задерживаюсь из-за воздушной тревоги.

Сегодня Т. получила письмо: «Пропал без вести… основание для возбуждения ходатайства о пенсии», – эти мерзкие слова, хотя и не дают ничего нового, всё время стоят передо мною.

Несколько дней какая-то муть, сегодня разразился кризис. Стало уж совсем плохо, хуже, казалось, не могло быть. Я лег спать. Проснулся и сразу понял: поиски души. Муть была потому, что я потерял свою душу. А сейчас – рождение души: душа оставила свою душу, то есть нашла ее. Я отдалял от себя мгновение – оно могло и не наступить. Всё же еще не было полной радости. Я взял Евангелие, и она пришла.

Фрейд поймет каждое состояние души и объяснит научно. Опыты и эксперименты подтвердят. Потом придет другой и опять объяснит научно, и опять опыты и эксперименты подтвердят. Но ведь и до Фрейда Месмер, Мэри Беккер, Шарко тоже объясняли, и лечили, и подтверждали опытом. И у Мэри Беккер подтверждений больше, чем у Фрейда, у него одно преимущество – он позже Мэри Беккер. И так в науке всегда: прав последний. Но так как самого последнего нет, то где достоверность? Но вот Евангелие первое и не требует последующего. Не Фрейд, а Евангелие излечило меня от мути.

Джеймс: «Прагматизм обращается к конкретному, к доступному, к фактам, к действию, к власти». Евангелие: «Довлеет дневи злоба его»; бездействие, непрактичность, слабость: «Когда я немощен, я силен» (2 Кор. 12:10). В сравнении с Евангелием прагматизм – плебейство. Да и вне сравнения – плебейство. {Я и сейчас еще помню это состояние после чтения Джеймса. Стало так же противно и тоскливо, как весной 1917 года после чтения Бебеля «Женщина и социализм» – о коммунизме и о фаланстерах Фурье. То же самое: «своею собственной рукой».}

Я вышел в коридор курить (после чтения Джеймса). Заиграло радио, и внезапно я ощутил неимоверную тяжесть, тоску, скорбь бытия. Подобные ощущения бывали, когда я летом ночевал в чужой комнате на даче, и в детстве по вечерам, когда я не мог заснуть от страха смерти. Но сейчас это было сильнее, обнаженнее – сама боль опустошенного бытия. Это – ощущение точки, затерянной в бесконечном пространстве; эта точка – я сам. Ощущение шло волнами: и на вершине волны оно было совсем невыносимым, и если бы волны не спадали, не знаю, что стало бы со мною. Это уже не состояние души, а состояние мира, другого мира, в который я проник, в этом состоянии всё живое умирает, опустошаясь в абсолютном одиночестве. Как совместить его со вчерашней радостью очищения и рождения души? Оно – это состояние точки, затерянной в бесконечном пространстве, – осталось еще в глубине меня, я отвернулся от него, чтобы не видеть, оно мучительно притягивает и убивает. Это не «Логический трактат», не мысль, не теория, а сама реальность, как и вчерашнее состояние рождения души, это я сам, проникший в глубину мира, в его тайну, слившийся с нею. И вчера в рождении души – это был я, переставший быть собою, я в Боге. Может, и это какая-то глубина в Боге, в которую страшно заглянуть? Вот уже я пытаюсь строить теорию, оправдывать бытие, доказывать, что всё к лучшему, но к чему это? – Тогда теряю то, что было. И отчего такая боль на вершине волны, ощущение полной несовместимости со всяким другим состоянием, уничтожение всего, страшное ничто? Может, всякое состояние автономно и, когда есть, не допускает другого? Но если рождение души (состояние № 1) – завершение, то это в некоторой иерархии состояний в глубине, в основе, болезненность бытия, разъедающая и разрушающая всякое состояние; еще сейчас остались его следы. Если же я располагаю оба состояния в каком-то пространственном порядке, то не результат ли это привычки отводить злу нижнее место, а добру верхнее?

Состояние № 2 – разрушительная система болезненности бытия. Это не соблазн, смотреть на него страшно, но что же? Может, этот вопрос – уже соблазн, как вкушение от древа познания? Тогда это соблазн ума, а состояние № 1 может стать соблазном чувства, и третий соблазн – соблазн схемы, соединения двух состояний системы. {Я думаю, каждое из этих двух состояний не соблазн, а реальность, может быть даже автономные реальности, соблазном же становятся, когда я хочу разделить – ε [экстенсивный – греч.]-соблазн или соединить их – ι [интенсивный – греч.]-соблазн. При этом ε-соблазн, именно как экстенсивный, раздваивается: соблазн отделить № 1 от № 2, и второй, ι-соблазн, – отделить № 2 от № 1. Потому что отделение – тоже соединение: соединение отделением. Может быть, оба состояния автономны, как два замкнутых мира на одном месте, – они и не знают о существовании друг друга. Когда же я отделяю один от другого, одно состояние уже знает другое, нарушается их автономность. Тогда возникает соблазн, само состояние становится соблазном. Это рассуждение о двух автономных состояниях правильное, но в применении к состояниям № 1 и № 2 – не знаю, правильно ли: чтобы не стало манихейского дуализма, состояние № 2 надо как-то углубить и понять.} Я постараюсь воздерживаться от своих суждений, от схем; вчерашнее состояние, которое часто поддерживало меня уже около пятнадцати лет, я буду обозначать № 1, сегодняшнее, которое тоже и раньше бывало, – № 2. Я боюсь его, боюсь даже взглянуть на него, оно сжигает и уничтожает меня.

Есть некоторые мировые константы, к ним принадлежит и слово «душа» {№ 1}. Исторические эпохи определяются отношением к этой константе: Аристон, Евангелие, Августин, Декарт – вот некоторые вехи.

Вторая константа {№ 2} не имеет таких определенных разделов и совершенных выражений, как первая. Может быть, полное и совершенное выражение этого состояния уничтожило бы того, кто попытался бы выразить его. Может, это некоторая глубина в Боге, в которую недозволено даже заглянуть. Только намеки на нее возможны, и они есть в Евангелии. Может, еще в «Тимее» или «Законах» Платона, у Гоголя и Достоевского. Это как смерть души. Но если нет души, нет и смерти души.