ГУЛ-Lag

– Не надо меня тискать. Я уже взрослый, – продолжил настаивать на своем Витя. Чуть позже он смягчился и спросил:

– А мой отец был пионером?

– Не знаю, сынок, был наверное, – ответила мать, почему-то смутившись и поправляя пуговицу на кофточке.

– Расскажи, как он погиб на войне.

– Я же говорила, сынок, не знаю. Мы поженились, потом ты родился, и тут война началась. Я его проводила и больше не видела.

– Я знаю, что он геройски погиб в бою, – произнёс, насупившись, Витя.

– Конечно, Витюша, конечно. Ох, война эта… – мать вздохнула, – ты уроки сделал, сынок?

– Нет еще, – Витя вдруг понял, что совсем забыл про уроки.

– Поздно уже, – сказала мать, – полчасика поделай уроки и ложись спать, хорошо?

Мать напоследок поцеловала его, и он отправился делать уроки.

На следующее утро было воскресенье – выходной. Витя любил этот день, так как не надо было в школу. С утра все взрослые после столовой отправились на митинг, и Витя остался в бараке с «мелочью» – так он называл тех, кто помладше.

Борька был младше его на год, а Лиза на два года.

– Пойдём в партизанов играть, – позвал его Борька, подойдя с Лизой к столу, где он делал домашнее задание.

– Я уже не маленький, чтобы с вами играть. Меня вчера в пионеры приняли, – нахмурившись ответил Витя, держа авторучку в руке и глядя в тетрадку.

– А что ты будешь делать? – спросила Лиза, забравшись на лавку и беспардонно заглядывая к нему в тетрадь.

– Мне нужно уроки делать, а потом… – Витя еще не придумал, что будет делать потом, он еще не осознал, что так быстро, за один день, стал взрослым, а чем занимаются взрослые вместо игр, он не знал, но чтобы не упасть в грязь лицом перед «мелочью», загадочно произнёс: – А потом у меня дела.

– А нам можно с тобой? – продолжала спрашивать Лиза своим писклявым голоском.

– Что ты пристала, конечно, нет, – ответил раздражённо Витя.

– А можно тогда взять твою винтовку? – спросил Борька. Он имел в виду палку, из которой Колька сапожным ножом выстрогал нечто похожее на винтовку и приделал к ней ремень, чтобы можно было носить на плече, как красноармеец.

Вите было жалко винтовку, но если она ему уже не нужна, то он должен был её отдать. Он слез с лавки и подошёл к нарам, где спал, залез на верхний ярус и достал винтовку. Подойдя к Борьке, он торжественно двумя руками вручил её ему.

– Держи, теперь она твоя, – и через секунду добавил: – Только не сломай.

Борька с горящими от восторга глазами взял винтовку и тут же повесил её на плечо. К нему подбежала Лиза.

– Боря, а мне дашь поносить винтовку? – спросила она с нетерпением.

– Ты же девочка, а война не девичье дело, – начал объяснять ей Борька.

– Ну и что? – не унималась, не понимающая еще правил игры, Лиза.

– Ну, Лиза, не приставай, – продолжал настаивать на своем Борька. Они уходили в дальний угол барака, – давай ты будешь медсестрой, и когда меня ранят на поле боя, ты приползешь и перевяжешь меня.

Витя с грустью в глазах проводил их взглядом, глубоко вздохнул и вернулся к урокам. Чуть позже за ним зашли Ленька и Ваня, и они пошли гулять на свалку.

Снег уже почти сошел и оставался только в тенях бараков, туда, куда теплые солнечные весенние лучи не попадали. Вместо снега везде, где не были настелены доски, была грязь и лужи, и мальчишки в резиновых сапогах мерили глубину луж, пока пробирались к свалке, которая находилась прямо за жилыми бараками на пустыре, за которым был забор из колючей проволоки, и начиналась запретка. За ней высился еще один, шестиметровый бетонный забор с несколькими рядами над ним колючей проволоки.

На свалке, особенно после того как растаял снег, было интересно. Вите с детства казалось, что она существовала для того, чтобы мальчишкам было где играть. Витя никогда не видел, чтобы туда выкидывали мусор, но они постоянно находили что-то новое по весне.

Они рыскали по свалке и набивали карманы крышками из-под одеколонов, которыми потом играли в «пробки» на переменах. Еще они били камнями бутылки и вытаскивали из-под ног и демонстрировали друг другу старую сломанную посуду и домашнюю утварь, сломанные игрушки и прочие металлические и пластиковые обломки прошлого, навсегда ушедшего, но как будто еще пытающегося цепляться за настоящее в попытках послужить хотя бы чем-то в пытливых умах мальчишек.

– О, смотрите, что нашёл, – воскликнул Лёнька, вытаскивая из-под кучи хлама старый алюминиевый каркас детской коляски.

Витя с Ваней подошли к Лёньке и с серьезным видом экспертов стали рассматривать артефакт.

– Можно тачанку сделать, – произнёс Витя.

– Как ты сделаешь? – отозвался Лёнька, – не видишь что ль, колёс не хватает.

– И одно колесо восьмёркой, – продолжил Ваня, показывая друзьям изуродованное колесо. И когда Лёнька бросил коляску обратно в кучу, они взяли палки и с каким-то остервенением стали доламывать коляску дальше, прыгали по ней и кидали сверху кирпичами, как будто наказывая её за то, что она не может им уже ничем пригодиться.

Затем они собрали бутылки, банки и флаконы из-под одеколонов, выставили их в ряд, отошли подальше и стали кидать камнями на меткость.

– Вот так, получи, фашист, – крикнул Лёнька, когда попадал в цель.

– На, прямо в морду Гитлеру зарядил, видел? – воскликнул Ваня, глядя на Витю, когда тоже попал в бутылку, и она со звоном рассыпалась.

Витя никак не мог попасть, из-за чего злился.

– Дядя Лёша сказал, что скоро мы бомбу изобретём, – прокомментировал он, сжав зубы.

– Когда война начнётся, у меня автомат будет, – воскликнул Ваня.

– Не начнётся война, – сердито пробубнил Витя, – когда они на нас попрут, мы их бомбой накроем, и всё тут.

– А мне кажется, будет война, и я на танке буду служить, – возразил Лёнька, и они продолжили молча кидать камни, пока не разбили все банки и бутылки.

– Мне отец сказал, что скоро у меня велосипед будет, – сказал Ваня, когда они медленно возвращались обратно к баракам.

– Чё ты брешешь, откуда? – воскликнул Витя, – у нас велосипед только у почтальона есть.

– Отец сказал, в лотерее выиграет, – настаивал Ваня.

– В прошлом году в лотерее выиграл главный инженер, батя сказал, – произнёс Лёнька, – а в позапрошлом – начальник снабжения. А у тебя отец кто?

– Кочегар, – насупившись ответил Ваня.

– Кочегар – чёрные уши, – отозвался Витя и со злобой добавил: – Ведро угля твой отец выиграет.

– А вот спорим, что выиграет, – вскипел Ваня.

– Давай, на что спорим? – ответил Витя.

– На три щелбана, – сразу ответил Ваня.

– Давай на три фофана, – предложил Витя, остановившись и вытянув руку, – Лёнька, разбей.

Ваня подал руку, и Лёнька ребром ладони разбил рукопожатие.

– Готовь лоб, – произнёс Витя и, засунув озябшие руки в карманы фуфайки, продолжил идти дальше.

– Сам готовь, – отозвался Ваня и тоже продолжил путь, хлестая время от времени прутиком по чему-то невидимому на земле.

Несколько минут они шли молча, каждый думая о своём.

– Витя, а ты кем будешь, когда вырастешь? – вдруг неожиданно спросил Лёнька.

– Я кавалеристом, как отец, – ответил серьёзным голосом Витя.

– Хорош чесать, – вставил Ваня, – откуда ты знаешь, что он был кавалеристом?

– Оттуда, – злобно ответил Витька и добавил: – Мать рассказывала.

– А она откуда знает? Это же гостайна. Про это никто не рассказывает, – добавил Ваня.

– А вот я буду лётчиком-испытателем, – вставил реплику Лёнька, – только я не знаю, где учат на лётчиков-испытателей.

– Где, где, знамо где – в Москве. – воскликнул Витька, – ты же сказал, что танкистом хочешь быть?

– Когда война начнётся, то танкистом, а так – лётчиком, – ответил Лёнька.

– Так не бывает, надо одно выбрать, – пробубнил Витя и пнул консервную банку, валяющуюся под ногами.

– Я тоже буду лётчиком-испытателем, – произнёс Ваня, и Витька рассмеялся.

– Не свисти. Ты будешь кочегаром, как твой отец, – сказал он злобно.

– Ты такой злой, потому что у тебя отца нету, – ответил ему Ваня.

Витя нахмурился и, скривив губы, выпалил:

– Ладно, мне в баню пора. Степаныч ждёт.

Он повернул в сторону своего барака. Лёнька крикнул вслед:

– После бани пойдёшь гулять?

– Не знаю, мне ещё уроки делать, – крикнул Витя, не оборачиваясь, и ускорил шаг.

Друзья посмотрели ему вслед и медленно поплелись дальше. Их серые фуфайки сливались на фоне черной грязи, таких же серых настилов из досок и почерневших от времени бревенчатых бараков. Пасмурное небо, казалось, было всегда в сговоре с серостью окружающей обстановки, и дымящиеся трубы завода вдалеке и крики ворон, кружащих над бараками, гармонично добавляли мрачности в картину.

Витя сидел на оклеенной голубого цвета мозаикой скамье и вяло намыливал себя жесткой лыковой мочалкой. В просторном помещении общей бани, стены которой были обклеены такой же голубой мозаикой, что и скамья, на которой он сидел, как всегда, было полно народу.

Все ходили к кранам набирать воду в круглые алюминиевые шайки и возвращались к скамьям обратно. На полу почти по колено стояла вода, и Вите в детстве представлялось, что это волнующее море, по которому можно уплыть куда-то далеко, а скамьи – это острова.

По центру помещения в потолке была дыра размером с шайку, и Вите всегда было непонятно, откуда она взялась и зачем она нужна. Зимой он смотрел, как через нее проникали снежинки и тут же таяли, а в дождливую погоду залетали капли дождя.

Степаныч вернулся из парилки весь красный, с прилипшими к телу березовыми листьями от веника. Он устало сел на скамью и черпаком стал поливать на себя воду, зачерпывая из шайки. Витя не любил париться, и когда его Степаныч уговаривал «погреться», то уже через минуту вылетал из жаркой парной обратно в общий зал.

Ещё Вите всегда казалось странным, что тётка, которая выдавала веники и полотенца на входе, иногда заходила по каким-то своим делам в помывочную и, бормоча себе что-то под нос, ходила по залу. Ему казалось, что она обладала какой-то особой привилегией находиться среди голых мужиков, и никто её не стеснялся, и она сама как будто не обращала ни на кого внимания.

После бани они с дядей Лёшей не спеша возвращались в свой барак. Степаныч, всё ещё разгорячённый после парилки, в фуфайке прямо на майку, с папиросой в зубах и с бельём под мышкой. Вите хотелось вырваться вперёд, но он из уважения к дяде Лёше шёл рядом. Наконец Степаныч промолвил:

– Ну давай, беги, – я же вижу, тебе невтерпёж.

И Витя бросился бегом в сторону барака.

Внутри он достал ранец и стал выкладывать учебники и тетради на стол, готовясь делать уроки. В бараке была обычная вечерняя суета – все занимались своими делами, готовясь к завтрашнему рабочему дню.

За столом сидел тоже красный, пришедший из бани Николаич и читал заводскую газету. Когда подошёл Степаныч и устало сел на лавку, Николаич взглянул на него и спросил:

– Может, по сто грамм, после баньки-то?

– Что ж, можно, – растянуто ответил ему Степаныч, и Николаич достал из-под стола заготовленную уже наполовину полную бутылку «ржаной» и, вытащив пробку из газеты, разлил по стоявшим на столе жестяным кружкам одну треть с ювелирной точностью.

– Ну, будем, – произнёс Степаныч и залпом осушил кружку. Затем поставил на стол и, крякнув, потянулся за папиросой.

– Вот ты мне скажи, Степаныч, – начал разговор Николаич, кивнув в сторону газеты, лежавшей на столе. В голосе его появились нотки веселья и развязности, – что эти империалисты к нам лезут? Мы им по шапке один раз дали, им что, мало?

Витя любил эти разговоры взрослых под бутылочку, вечерком в воскресенье. Пока он делал уроки, то слушал вполуха разговоры на серьёзные темы, особенно когда Степаныч спорил с Николаичем на разные производственные вопросы или когда обсуждали новости из газеты. Он всё ждал, когда они заговорят про войну, так как дядя Лёша и Николаич были оба фронтовики.

– Я тебе так скажу, – вдруг резко повысив тон, видимо, захмелев со ста грамм, произнёс Степаныч, – пусть лезут – один раз дали по рогам, и ещё раз дадим, за нами не заржавеет.

И, повернувшись в сторону Витьки, который сидел с открытым ртом и смотрел на них, подмигнул и шутливо спросил:

– Так, Витька?

– Пусть только попробуют, – воскликнул Витька.

– Вооот, видишь, – протянул Степаныч, указывая Николаевичу на Витьку, – мы с тобой своё повоевали, это молодым об этом думать надо бы.

Вдруг дверь с улицы открылась, и к столу подбежал запыхавшийся Шнурков, без кепки, с кудрявой головой и в фуфайке нараспашку. Он остановился напротив Степаныча и, специально не глядя на бутылку, начал скороговоркой говорить:

– Это самое, Степаныч, я чё хотел спросить у тебя. Ты завтра Михалыча увидишь? Ну так это передай ему, что маслёнки новые завезли на склад.

– Ну ты ему сам завтра и передай, – спокойно ответил Степаныч, глядя на него.

– Ну так вдруг я его завтра не увижу, – продолжал скороговоркой тараторить Шнурков, всё так же глядя в упор на Степаныча, как будто боясь отвести взгляд, – а то я сегодня на митинге Нюрку встретил, кладовщицу значит, так она мне и сказала, что новые маслёнки завезли. А я вспомнил, что на прошлой неделе Михалыч говорил, что маслёнки бы поменять, старые стали, вооот…

Он замолчал и вопросительно смотрел на Степаныча. Степаныч спокойно и растянуто ответил:

– Ну ладно, передам, коли не забуду, – он кивнул головой в сторону бутылки и спросил, – сто грамм будешь чтоль?

– А? Что? – растерялся Шнурков и начал быстро мотать головой по сторонам и, как будто только сейчас увидев бутылку, стоящую на столе, воскликнул: – а вы тут выпиваете чтоль? Так я тороплюсь, конечно, ну раз предлагаешь, то не откажусь уж.

Но Степаныч уже наливал, и Шнурков, как будто только сейчас, увидел Николаича.

– А, Николаич, здорово, – он взял кружку, протянутую ему Степанычем, и, подняв глаза, произнёс непонятно к чему относящееся, – ну…

Резко выдохнув, он одним залпом выпил и тут же, приложив к лицу рукав фуфайки, занюхал и, убрав руку, выпалил и резко качнул головой в сторону:

– Эх, хорошо.

Потом посмотрел на бутылку, понял, что там и на двоих немного, стал прощаться.

– Ну ладно, значит, пойду я, мне ещё надо успеть до отбоя Фомича повидать.

– Ну давай, – по-доброму опять растянуто ответил Степаныч, и Шнурков, качнув подбородком Николаичу, выбежал из барака.

– Поражаюсь, откуда у человека нюх такой, – произнёс Николаич, провожая взглядом сменившего к выходу из барака Шнуркова, – а ведь он на фронте-то не был.

– Нееет, не был, – ответил Степаныч, разливая водку по кружкам, – в санчасти служил санитаром. Ну давай.

Они снова, не чокаясь, выпили, и Степаныч стал закуривать новую папиросу. Витя не выдержал.

– Дядя Лёша, расскажи про войну, – выпалил он и закусил губу. Он знал, что фронтовики не любили рассказывать про войну, и он никогда не слышал от Степаныча историй, но всё время допытывался.

– Дааа, война, – протянул на этот раз Николаич, так как Степаныч молча смотрел в одну точку.

– Дааа, война, – повторил за ним сам Степаныч, и они оба приумолкли, думая о своём.

Витя понял, что он рассказов не дождётся, и продолжил делать уроки.

Поликарп Семенович, учитель географии, провожал Анфису, мать Вити, домой. Они медленно шли по доскам, опустив головы. Анфиса держала в руке платок, и фуфайка на ней была расстегнута. Поликарп шел от неё в нескольких шагах.

– Эх, вечер-то какой хороший, – мечтательно произнесла Анфиса, глядя на звёзды и стараясь не оступиться с досок в грязь.

– А ты знаешь, где созвездие Большой Медведицы? – спросил её кавалер.

Анфиса остановилась и начала крутить головой, пытаясь увидеть в россыпи звезд что-то похожее на очертания медведя. Поликарп подошёл, прижавшись сзади, и, взяв её одной рукой за талию, вытянул вторую руку и пальцем стал показывать в точку на небе.

– Видишь вот эту яркую звезду?

– Да, вижу, – ответила Анфиса.

– Если от неё посмотреть вниз, то можно увидеть созвездие, похожее на ковш, видишь?

– Ой, вижу – действительно ковш! – воскликнула радостная Анфиса.

– Вот это и есть Большая Медведица.

– И совсем на медведицу не похожа, – произнесла Анфиса, – странно, что так назвали.

– А Полярная звезда, – игнорируя её замечание, продолжил Поликарп, пользуясь моментом, обнимая второй рукой и трогая за грудь, – это созвездие Малой Медведицы. В старину по ней путники ориентировались в пути, отправляясь в странствие.

Анфиса убрала руки ухажера и направилась идти дальше.

– Ох, сколько всего ты знаешь, Поликарпушка, – произнесла она мечтательно и со вздохом.

– Знаешь, Анфисушка, сколько на свете разных интересных стран, – восторженно произнёс Поликарп, глядя вверх, продолжая идти за Анфисой, – и везде люди живут по своим житейским законам.

– Стран-то много, но Родина у нас одна, – с серьезным тоном добавила Анфиса.

– Это да, – растянуто ответил Поликарп и опустил голову, – это да…

– Слушай, Поликарп, – вдруг остановилась Анфиса и повернулась к нему, – кажется, у меня ребёночек будет.

– Да что ты, Анфиса! – воскликнул обрадованный Поликарп и сдвинул кепку на затылок, – Это же здорово!

Он подошёл к ней, взял за локти и посмотрел Анфисе прямо в открытые вопрошающие глаза.

– Так давай свадьбу сыграем, – произнёс он то, что Анфиса так боялась не услышать, и она, мгновенно успокоившись, положила голову к нему на грудь. Слезинка покатилась по её щеке.

– Вот только Витя… – произнесла она, – он же у меня сам знаешь какой…

– Ничего страшного, Анфиса, – обнял её Поликарп и погладил по спине, – мы с ним подружимся.

Витя бежал со всех ног в магазин. Его послали за водкой, так как всё, что было припасено на свадьбу, заканчивалось. Магазин закрывался через десять минут, и он очень торопился. Мать разрешила взять петушки себе и ребятам из их барака.

Белый магазин был виден издалека. На фоне бревенчатых бараков он, как яркое пятно среди серости и грязи, был для Вити воплощением праздника. Он с разбегу ворвался внутрь, и продавщица, тётя Нюра, стоявшая за прилавком и заполнявшая журнал, взвизгнула:

– Это ты чего так врываешься-то, – напугал аж…

– Тётя Нюра, нужна бутылка ржаной, – скороговоркой доложил Витя запыхавшимся голосом.

– Это тебе что ли? – усмехнулась тётка, продолжая что-то записывать в толстом журнале.

– Нет, – воскликнул Витя и добавил уже серьезно, – у меня мамка замуж выходит.

– А, это у вас там, значит, гулянка сегодня? – спросила тётка, продолжая своё занятие.

– Да, и ещё петушков шесть штук, – добавил Витя и потянулся к стоявшей на прилавке большой коробке с леденцами.

За продавщицей на витрине ничего не было, кроме установленных друг на дружку пирамидой спичечных коробков. В углу магазина, напротив прилавка, стояла круглая печь-голландка, выкрашенная, как и прилавок и витрины, в синий цвет. Витя уже привык, что в магазине никогда ничего не было, кроме спичек и петушков, и водки, которую почему-то всегда хранили под прилавком.

Тётя Нюра наклонилась и достала из-под прилавка бутылку водки и поставила на стол. Витя залез в коробку и достал горсть петушков и хотел было распихать в карманы фуфайки, но продавщица его остановила.

– Погодь, мне ещё записать нужно, – прикрикнула она на Витю, – ишь, какой шустрый!

Она перелистнула страницу и стала записывать.

– На кого писать-то, на мать или теперь на нового папку твоего?

– Он мне не папка, – ответил насупившись Витька, – мой папка на фронте погиб.

Тётка ничего не ответила, но с усмешкой посмотрела на Витю. Закончив записывать, она отсчитала шесть петушков, и Витя начал рассовывать их по карманам.

– Это, тёть Нюр, – вдруг вспомнил Витя ещё что-то, – дядя Лёша просил ещё пару коробков спичек.

– Иди давай, – звонко взвизгнула тётка, и Витя тут же развернулся и пошёл к выходу, – ишь чего удумал, смотри бутылку не разбей. Спички ему…

Витя знал, что со спичками не получится, но «попытка – не пытка». Он развернул один петушок, фантик кинул в грязь и, засунув леденец в рот, бросился бежать домой.

Подбегая к бараку, он уже издалека услышал пьяный хор голосов. Пели «Ой цветёт калина».

Витя вбежал в барак. Все сидели на лавках за длинным деревянным столом и, одновременно покачиваясь, хором пели песню. Раздавались звонкие женские голоса, и среди них пробивались хриплые грубые голоса мужиков. Витя протиснулся и поставил бутылку на стол, на котором стояли жестяные кружки, лежали куски черного хлеба и пара луковиц.

Мать с Поликарпом Семеновичем сидели во главе стола. Мать в белой блузке и с платком на шее, рядом раскрасневшийся от выпитого новоиспеченный муж в белой косоворотке и кепке набекрень, из-под которой торчал чуб. Они вместе со всеми покачивались и тянули песню. Мать погладила проходившего мимо Витю, хотела притянуть его к себе, но он вырвался и пошел в противоположный угол барака, где играли дети. Он раздал всем леденцы, скинул фуфайку, поправил пионерский галстук и сел на кровать.

Наконец песня смолкла, и раздался голос бригадира участка с завода Германа Михайловича. Он поднялся со своего места и, держа перед собой кружку, развернувшись к молодоженам, начал говорить:

– Ну, я что хочу сказать. Война оставила шрамы на теле родины, подкосила сыновей. Домой не вернулись отцы, дети, мужья. Но наша партия, во главе с товарищем Сталиным, – он в этот момент свободной ладонью с небольшим поклоном показал на портрет, висевший над входом, – дала нам, трудовому народу, зарок – заводить семьи и рожать детей. Ведь страна и партия дали нам всё для счастливого будущего: крышу над головой, возможность трудиться, мирное небо, и мы должны вернуть долг Родине во что бы то ни стало. А это значит, наша задача – дать стране новое поколение рабочих и крестьян, которые будут после нас так же работать на благо страны, партии и всего трудового народа. Тебе, Анфиса, выпал ещё один шанс, так сказать. Ты баба ещё молодая, один сын у тебя уже есть, и ещё будут дети, я уверен. А тебе, Никанор, значит, не подкачать и принять, так сказать, эстафету.

Он поднял кружку и громко выкрикнул:

– Как говорится – горько, товарищи!

Все вразнобой закричали «горько, горько», и Витя отвернулся, чтобы не смотреть, как мать целуется с учителем географии. Он считал, что мать совершает предательство по отношению к его отцу, выходя замуж за другого, но он уже начал привыкать к тому, что взрослые мало что понимают в жизни.

Он смотрел, как Борька сделал из материнской шали плащ и бегал по бараку, размахивая деревянной палкой, как саблей, и Лиза бегала за ним с винтовкой наперевес. Они играли в Чапаева – любимую игру детства Вити. Ему тоже хотелось вскочить и радостно бегать с ними, но он понимал, что теперь он уже взрослый для этих игр. Он только сейчас начал осознавать, что быть взрослым – это тяжелый труд.

Снова затянули хором песню, на этот раз: «Вот кто-то с горочки спустился». Витя смотрел на покачивающихся в такт песне людей на лавке и думал о том, что никогда не женится, ведь это так глупо, в этом нет ничего героического. Он боялся, что не будет войны, и он не сможет геройски погибнуть от вражеской пули, как Чапаев или как Павлик Морозов.

Когда песня закончилась, вдруг кто-то вскочил с места и стал петь гимн Советского Союза. Все сразу поднялись и, вытянувшись по струнке, начали хором подпевать. После исполнения гимна снова все уселись и стали поздравлять молодоженов, и постепенно расходиться.

Последним ушёл Шнурков. Он бросился помогать убирать со стола, в итоге упал, споткнувшись о скамейку, и Степаныч вывел его покурить и отправил домой.

– Иди домой, Шнурков, – услышал он голос дяди Лёши, – завтра на завод не проспи.

В классе стояла тишина. Только Валентин Карпович прохаживался вдоль рядов, держа книжку в руках, и громким голосом зачитывал диктант. Ученики сидели за партами и старательно выводили буквы под диктовку учителя.

– Лучи восходящего солнца коснулись башен Кремля… – он сделал паузу, чтобы ученики успели записать сказанное.

– Игорь, пиши слова ровнее, не вылезай из строчки, – обратился учитель к ученику, заглядывая ему в тетрадь, и продолжил, – …и пятиконечные звезды запылали ярким пламенем…

– Ну что ты навалился на парту, Паша, сядь прямо, – поправил он еще одного ученика, – …Красная площадь в это раннее утро была пустынна… только один человек в стране вставал раньше всех…

Он медленно повторил последнее предложение ещё раз.

– Товарищ Сталин задумчиво гулял под стенами Кремля… под стенами Кремля….

– Все записали? – спросил он. Класс молчал.

– Вдруг он почувствовал, как кто-то потянул его за полу шинели… шинели… Товарищ Сталин обернулся и увидел маленького мальчика… «Как тебя зовут?» – спросил он его. «Коля», – ответил мальчик. «А что ты здесь делаешь?» – вновь спросил товарищ Сталин… «Товарищ» с маленькой буквы, Витя. Мальчик Коля специально встал рано утром… чтобы прийти на Красную площадь… «А когда мы всех буржуев победим… не нужно будет ходить в школу?» – спросил Коля… Здесь, Маша, знак вопроса…