Новая Сокса

Георгий Глазков

Новая Сокса

Предисловие

Эта книга – не летопись. И не попытка сохранить деревню на бумаге. Новая Сокса не просила, чтобы о ней писали. Она просто жила.

Я родился в ней, уехал из неё, возвращался и каждый раз видел разное. Но чем дальше уходило время, тем яснее становилось одно: деревня держится не строениями и не улицами. Она держится людьми.

Теми, кто однажды увидел землю и сказал: здесь будем.

Теми, кто сеял пшеницу и рожь, ковал железо, топил печь, учил детей, терпел, держал, молчал.

Теми, кто не вписывался.

Теми, кто приходил и уходил.

Теми, кто не вернулся.

Я не хотел писать о «прошлом» как о чём-то завершённом. Память – не музей. Это способ понять, из чего сделан человек.

Новая Сокса была местом, где учились мере:

- не тратить лишнего патрона,

- не говорить лишнего слова,

- не гасить чужой огонь.

Если в этих историях есть что-то общее, то это не героизм и не трагедия. Это характер. Земля, выбранная однажды, становится судьбой. И всё, что здесь рассказано – лишь попытка всмотреться в тот первый взгляд.

На обложке книги помещена семейная фотография, сделанная 13 июня 1947 года. В деревенском палисаднике рядом с бабушкой Ольгой собрались её дети и внуки: за её спиной стоит сын Вася, рядом сидит внук Гоша будущий автор этой книги. Один из внуков, Вася, держит в руках гармонь, а по краям стоят ещё двое – внук Лёня и внучка Нюра.

Эта фотография появилась случайно. В тот день приехали люди, которые впервые в нашей деревне предложили всем желающим сфотографироваться, хоть за деньги, хоть за продукты питания. Денег в колхозе ни у кого не было, да и с продуктами было трудно, и потому согласились немногие. Но бабушка Ольга собрала всё, что могла – куриные яйца, ведро картошки, кринку молока – и привела к фотографам своих детей и внуков, переодетых по случаю в лучшее, что было.

Тогда никто из нас не думал, что спустя почти восемьдесят лет этот снимок станет не просто первой фотографией в нашей жизни, а тихим свидетельством времени и той самой деревни, о которой написана эта книга.

Пролог

У ИСТОКОВ

Новая Сокса не выросла сама по себе. Её сначала увидели. В 1896 году двое молодых парней из Минской губернии отправились в Сибирь смотреть землю. Одним из них был мой дед, Дмитрий Васильевич Глазков.

Дома было тесно. Земля делилась на клочки. Хозяйствовали впроголодь. А по стране уже прошёл слух о Великой Транссибирской магистрали – дороге, которая будто бы открывала пространство. На сходе выбрали двоих не самых богатых и не самых горячих, а тех, кому можно доверить взгляд. Их задача была проста и страшна: увидеть будущее.

До Ачинска они доехали поездом в общем вагоне, с узлами, с деньгами, припрятанными под рубахой. Дальше пешком и на попутных подводах. Они шли на юг. Леса, болота, голая степь – всё это не годилось. Им нужна была земля, которая держит.

Сто километров южнее Ачинска они увидели чернозём. Чёрный, жирный, глубиной до метра и больше. Земля не пыльная, не песчаная – плотная, тяжёлая, как обещание. Остановились в старосельческой деревне Сокса, на реке Сереж. Нанялись в работники.

По приказу схода должны были просмотреть весь круг от посева до уборки. Весна. Сенокос. Осень. Они не писали писем – возможно, не умели. Всё укладывали в память.

В двенадцати верстах от старой Соксы приглядели овраг. К оврагу примыкал большой берёзовый лес. По дну текла речушка. С одной стороны – защита. С другой – открытое поле.

Они остановились здесь под вечер. Спутник смотрел на воду, прикидывал, не пересохнет ли летом. Считал глазами: где пашня пойдёт, где сенокос. А Дмитрий смотрел дальше через овраг, в глубину березника.

Солнце садилось, воздух дрожал от тепла. И вдруг ему показалось – не ясно, не зримо, а как бы поверх настоящего, – что место это уже не пустое.

Будто на пригорке стоит изба с дымом из трубы.

Будто слышен глухой удар железа о железо.

Будто по улице идёт высокий человек с прямой спиной.

Будто в окне кто-то ставит на стол горячий чугунок.

Будто в темноте звучит тонкая струна.

Будто мальчишки бегут по траве и кричат.

Всё это было не по-настоящему, скорее как жар над землёй, как зыбкий мираж. Он моргнул и снова увидел только овраг, воду и берёзы.

— Место, — сказал он наконец. — Здесь будем.

— Далеко от большой дороги, — ответил спутник.

— Зато вода живая. И лес светлый.

Он не говорил о том, что увидел. Но в этот вечер, глядя на тихую речушку, он впервые почувствовал не просто удобство земли, а её характер. Место показалось правильным.

Они вернулись в Беларусь с вестью. И весной несколько семей – в том числе три брата Глазковых – снялись с насиженных мест.

Так появилась Новая Сокса. Селиться начали со стороны леса. Минчане – на одном конце будущей улицы. Орловцы – на другом. Один край стали звать Минщиной, другой – Орловщиной. Первая улица росла. Потом появилась вторая – Шлыковка. К 1911 году здесь уже жило больше шести сотен человек.

А старая Сокса со временем умерла. В шестидесятых годах на её месте остались крапива да «кукушкины слёзки». Пустырь, крапива… и цветы.

Выбор земли – тоже шаг в неизвестность. Нужно было поверить в чернозём, в берёзовый лес, в речушку, в овраг. Поверить, что здесь можно жить и привести других.

В этом выборе уже было всё: и край, и форма, и равнина. Потому что Новая Сокса родилась не из приказа. Она родилась из взгляда. Из того мгновения, когда человек стоит на чужой земле и решает: здесь будет его дом.

Часть 1. ВЗГЛЯД

Глава 1

Конопля

В моём детстве в Новой Соксе конопля была третей, после пшеницы и картошки, культурой. Её сеяли широко. Она поднималась высокая, густая, на жирных чернозёмах – выше человеческого роста.

Никто тогда не знал слов «наркотик» и «марихуана». Конопля была не запретом, она была жизнью. Из неё получали пеньку. Из пеньки – пряжу. Из пряжи – полотно. Из полотна – всё. Мешки. Рубахи. Полотенца. Половики. Портянки. Занавески. Простыни. Одеяла. Без своего полотна семья колхозника просто не могла существовать. Денег за труд в колхозе не платили. В сельские магазины ткани не завозили. Ткали сами.

Летом мы, босоногие, уходили в конопляные плантации играть в прятки. Высокие стебли закрывали небо. Внутри было душно, зелёно и тихо. Мы бегали между рядами, прятались, падали в траву.

Домой возвращались странные – шатались, будто пьяные. Родители не обращали внимания.

— Устали, — говорили.

Конопля давала нам не только одежду – она давала нам детство.

Но главное начиналось осенью. Стебли вырывали, вязали, мочили в воде. Потом сушили. Мяли в мяльницах. Трепали. Чесали.

Из грубого волокна рождалась пенька. Женщины пряли по вечерам, веретено крутилось в пальцах. Нити тянулись тонкие, ровные.

Потом ставили кросны. Кросны в избе занимали почти половину пространства. Деревянные, скрипучие, неказистые, но точные. Навой. Валик. Бердо. Подножки. Стук батака звучал ровно, как молот в кузне. Из белой основы проступал красный или чёрный узор: ромбы, кресты, квадраты.

В домах было бедно. Но красиво. Полотенца висели на иконах. Половики лежали на полу. Скатерть на столе не была фабричной, она была соткана здесь же.

Кросны вошли даже в новосоксинский деревенский эпос:

«Ксени Остапихи навой…».

Раз Матруна и Юзепа

Заварили суп нелепо:

Три Борзнёвых топора,

Лапоть деда Макара,

Ксени Остапихи навой,

Бабу Еву с головой,

Баню бабки Петричихи

И амбарчик Змитричихи… и т. д.

Новосоксинский устный эпос фиксировал всё, включая уличные прозвища. Кто они основные поварихи на колхозных полевых станах, кто и в Сибири продолжал плести лапти, у кого баня стоит ближе к улице, у кого амбарчик остался после коллективизации, у кого самые большие кросны – всё это отражено в приведенном отрывке нашего деревенского эпоса. Топоры ковал кузнец Кузьма Селёдчик по прозвищу Борзня, преемник кузнеца Петра Семёновича Шопота, историю которого я расскажу чуть позже. А амбарчик имела Змитричиха – так в деревне звали мою бабушку Ольгу, жену моего деда Дмитрия – Змитрока по-белорусски. О ней и других моих земляках-новосоксинцах разговор тоже впереди.

Ну, а мы бегали между зелёных стеблей.

Я думаю теперь: жизнь Новой Соксы тоже была соткана из грубых нитей. Грубых, но прочных. Сначала их мочили в холодной воде. Потом мяли. Потом трепали. Потом тянули на навой. И только потом из них выходил узор.

Глава 2

Темнота

В нашем детстве в Новой Соксе не было электричества. Ни фонарей на улице, ни лампочек в домах. Вечером зажигали керосиновые лампы, и избы наполнялись слабым жёлтоватым светом. За окном же начиналась настоящая тьма. В безлунные ночи деревня исчезала. Стояла такая темнота, что казалось… и неба нет, только плотный, глухой воздух, в котором гаснет взгляд. В этой темноте мы и росли.

Летом мы бегали до позднего вечера в лес, к пруду, на гумно. Но кроме купания и ягод требовались и другие развлечения. И они находились. Самыми любимыми были операции «Верёвочка» и «Ворота».

Мы знали, кто кого провожает из клуба. Знали, какие пары идут одной и той же дорогой и останавливаются у одного и того же палисадника. В безлунную ночь натягивали верёвку поперёк тропинки. Прятались в кустах, в крапиве, за плетнём. Когда парень с девчонкой спотыкались и падали, мы с хохотом разбегались:

— Ты меня не догонишь, а я тебя догоню!

— Ты меня не повалишь, а я тебя повалю!

Бежали во тьме, спотыкаясь, падая, смеясь до слёз.

Иногда устраивали операцию «Ворота». Въездные ворота в деревне были чаще всего не из тесаных досок, а из сбитых жердей. Их привязывали к столбам верёвками. Ночью мы отвязывали такие ворота у одних хозяев и переносили к другим. А то и в другой конец улицы или даже на другую улицу. Иногда все ворота сносили к одному дому. Утром в деревне стоял переполох. Хозяева бегали, ругались, искали свои ворота, тащили их обратно. Доставалось от нас чаще всего людям злобным, жадным, необщительным. Одиноких стариков и особо уважаемых в деревне людей не трогали.

Мы тогда ещё не понимали, что тьма бывает разной.

Дед Лукаш Глазков работал в колхозе водовозом. Зимой он выглядел как ледяной человек. Бочка на санях обмерзала. Дождевик поверх полушубка стоял коробом, с оттопыренными карманами. Он и на ночь оставлял его на морозе, чтобы не оттаивал и не намокал.

Воду он возил на старом смирном коне по кличке Буйдол. Но однажды Буйдол поранил ногу, и деду дали другого – молодого и пугливого. Подошёл дед, чтобы накинуть уздечку. Конь испугался, взвился на дыбы и опустил передние копыта прямо в оттопыренные карманы дождевика. Дед просел на колени, упёрся лицом в лошадиную грудь. Застыл. Конь волнуется, пена изо рта, вот-вот рванёт. Крикнуть дед боится, чтобы не испугать коня ещё больше.

Карманы не выдержали, прорвались снизу. Передние ноги коня опустились на землю, но всё ещё оставались в этих карманах. К счастью, увидели люди. Прибежали с ножом. Отрезали карманы. Обошлось. Но прозвище «Бескарманный» за дедом Лукашом закрепилось навсегда. Он смеялся вместе со всеми.

Бабушка Марфа жила одна. Это была та самая Марфа Каминская, которая когда-то не позволила моей маме Шуре учиться в школе больше двух недель. Прошло время, и теперь она жила в своём обветшавшем доме одна, без электричества, без радио. Однажды приехал к ней сын и оставил на время радиоприёмник на батарейках.

Я, ещё школьником, заехал к ней летом на велосипеде. Гляжу – ставни закрыты, щели тряпками заткнуты, дверь законопачена.

Вхожу – темнота, только приёмник на столе огоньками светится и говорит.

— Кто дома? — спрашиваю.

— Гоша? — всплеснула она руками. — Сейчас окно открою.

Впустила свет и говорит смущённо:

— Вот слушаю я его, этот ящик, а сама думаю: как же голос в дом пролазит, если всё закрыто? Не поленилась, все щели заткнула. Ножом тряпки запихивала. А он всё равно говорит! И даже тише не стало!

Я объяснил, как смог. Она кивала. Но, кажется, не поверила. Для неё чудо было сильнее объяснения.

И со мной, ещё пацаном, тоже случилась забавная история. На свадьбе моей двоюродной сестры Дуси. Во двор к ним забежала соседская коза. Мужики вывалились из избы, охолонуть. Коза испугалась, прыгнула и упала в колодец. Колодец был глубокий, узкий, весь обледенелый. Ни одному мужику не пролезть.

— Гошку спустим! — решили сильно выпившие мужики.

Спустили меня на верёвке. Привязал я козу ко второй верёвке.

— Тяните!

Но они первым потащили не меня, а козу. С неё льётся холодная вода, поливает меня с головы до ног. Коза через обледенелое горло колодца не проходит. Дёргают туда-сюда. Гляди, оборвётся. Но нет, вытащили. Потом уже и меня.

Козу поставили посреди двора, она вся заледенела и стояла так всю свадьбу. Новым гостям говорили:

— Поглядите, какого зверя Гоша поймал. Мало что мал!

Но была в деревне и совсем другая темнота.

Санько и Санчиха – старики, единственные в деревне единоличники. В колхоз не пошли. Им огород урезали до минимума. Корову в общее стадо не пускали. Сенокос не давали. Чтобы привезти уголь или дрова, они запрягали свою коровёнку.

Мы, шпана безмозглая, подбегали к их развалюшке и кричали:

— Тррр, Серко! Слазь, Жукович! Пойдём Санька с Санчихой арестуем!

И прилипали к окнам. А они каждый раз падали на пол. Лежали, не шевелясь. До чего были запуганы люди.

Когда взрослые узнали, нам влетело по полной. Прекратили сразу. А сами они никому и никогда не жаловались.

Теперь я понимаю: темнота бывает разной. В одной мы смеёмся и бегаем. В другой слушаем непонятный голос из приёмника. В третьей висим на верёвке в колодце. А в четвёртой падаем на пол от слова «арест».

Новая Сокса была тёмной деревней. Но в этой темноте люди всё равно жили. И свет каждый понимал по-своему.

Глава 3

Чужие

После первых поселенцев/переселенцев конца XIX – начала XX веков Новая Сокса стала замкнутой структурой. Жили своими. Женились на своих. Хоронили своих. Чужие в деревне почти не появлялись. Война всё изменила.

Первая волна. Сначала пришли эвакуированные. Женщины с детьми. С узлами. С глазами, в которых ещё стояли пожары. Их расселяли по домам колхозников приказом. В избах и без того было тесно. Теперь спали на полу, на соломе, на полатях. Никто не спорил.

За постой начисляли трудодни. Эвакуированные прожили недолго. К сорок третьему начали возвращаться обратно – туда, где уже не всё было цело.

Вторая волна. Потом привезли поволжских немцев. Их тоже расселяли так же. Открытой вражды не было. Мы, дети, играли вместе. Но когда в деревню приходила похоронка и из избы раздавался крик, мы собирались ватагой и шли бить немецких мальчишек. Они прятались. Мы тогда не понимали, что бьём не врага, а таких же детей. Немцы жили у нас долго до 60-70-х годов. Ходили в тех же телогрейках, в тех же подшитых пимах. Образовались смешанные семьи. А потом, когда им разрешили свободный выезд, почти все уехали. Осталась одна семья.

Третья волна. В 49-50 году привезли литовцев. Ссыльные семьи.

Они держались особняком. Работали с нами рядом в той же робе.

Но в свободное время собирались только своим кругом. На их свадьбах высокие парни надевали костюмы, которых мы никогда не видели. Девушки – светлые, яркие платья. Они умели красиво праздновать. На фоне нашей серости их лужайка казалась другим миром. Казалось, такими люди не бывают. Но и у них случилась беда.