Энигма

Перед глазами тотчас предстали возможные кадры из исторической криминальной хроники: несколько людей собираются возле лесного алтаря, чтобы совершить жертвоприношение своему богу, стирая грань между святым и порочным. Человеческая история хранила в себе летопись подобных святотатств.

Возле алтаря стоял светловолосый парень, на вид лет двадцати с небольшим, в голубых джинсах и белой рубашке. Он резко контрастировал с мужчиной, за которым следила Салем, – тот был сам мрак. Темные волосы, темная одежда, темная душа.

Светловолосый парень пустился в какие-то объяснения, но, стоя слишком далеко, Салем не могла разобрать его слов. Плавно присев, она осторожно подобралась ближе, минуя все сучки и ветки, которые могли хрустнуть или зашуршать и выдать ее присутствие, мысленно поблагодарив себя за привычку носить прочную обувь.

– Хочешь сказать им это? – донесся до Салем голос блондина, когда она заняла место за очередным деревом, последним перед поляной.

Он обладал высоким, но приятным голосом.

– Еще нет, – проговорил ее незнакомец, и, черт возьми, его голос произвел на Салем тот же эффект, что и прошлой ночью. В нем не было ничего приятного. Каким-то образом Салем убедила себя, что ночью ее реакция была обусловлена самой ситуацией и всплеском адреналина, и при свете дня все будет иначе. Но она ошибалась.

Его голос, его глубокий хриплый тембр пробирался в ее черепную коробку и буквально царапал мозг. Именно такой эффект она искала, слушая ASMR, – то, что обычно называли мурашками.

– Думаешь, уже скоро? – спросил блондин.

– Кто, черт побери, знает, – вздохнул он.

Блондин достал сигарету и поднес к губам, глубоко затянувшись, выпустил струйку дыма, затем молча протянул сигарету ему. Он покачал головой, а карандаш в его татуированных пальцах завертелся быстрее – Салем не могла оторвать взгляд от столь гипнотического зрелища.

– Тебе нужно разобраться с этим дерьмом до конца года, – заметил блондин.

Незнакомец молчал.

– Ты знаешь, я прикрою твою спину, но, если не справишься, на кону окажется и моя шея тоже. И тогда можешь на меня не рассчитывать.

Салем нахмурилась, гадая, о чем могла идти речь, но отложила эти мысли, чтобы поразмышлять над ними позже.

– Я все сделаю, – сказал он, и уверенность в его тоне заставила Салем поверить, что он действительно сделает это, о чем бы они ни говорили.

Карандаш продолжал вращаться.

– Чертовски на это надеюсь. – Блондин бросил сигарету, затушил ее ботинком. – Не заставляй меня жалеть о том, что помогаю тебе. Последствия тебе не понравятся.

Карандаш перестал вращаться.

Салем затаила дыхание, когда ее незнакомец замер.

Его тело, казалось, увеличивалось прямо на глазах, спина выпрямилась, осанка стала жесткой, мышцы натянули футболку. Преображение завораживало, как и тогда, в темноте, будто движение молекул вокруг него расходилось кругами, достигая ее тела и вызывая мурашки.

Карандаш, который он крутил в руках и который, как заметила Салем, мог бы стать эффективным оружием, внезапно оказался в дюйме от глаза блондина, когда оба мужчины застыли на месте.

– Если еще хоть раз посмеешь угрожать мне, я с радостью использую твою кровь в качестве краски, – предупредил он непринужденным, но резким тоном, и, боже правый, Салем никогда еще не доводилось слышать ничего восхитительнее произнесенного его голосом предвестия смерти, воодушевленного образом крови, используемой вместо краски. – Я сделаю тебя частью моего шедевра способом, который ты точно не оценишь, понял? – Проклятье.

Блондин стиснул челюсти, но кивнул.

Художник. Именно так Салем теперь называла незнакомца в своей голове.

Художник отстранился от блондина и снова начал крутить карандаш, будто переключив тумблер, отменяющий события нескольких последних минут.

– Давай хотя бы поторопимся, – вздохнул блондин, проводя пальцами по волосам. Было интересно наблюдать за контрастом между суетливостью одного парня и размеренными движениями другого.

Когда Художник ничего не ответил, светловолосый шумно выдохнул.

– Ладно. Считай, этой встречи никогда не было. – С этими словами он ушел, обогнув алтарь с противоположной стороны.

Еще несколько мгновений Художник просто стоял на месте.

Наступила тишина, нарушаемая лишь редким пением птиц в лесу.

– Понравилось шоу?

Салем замерла, оглядываясь по сторонам, чтобы понять, с кем он говорит. На поляне никого не было.

Он медленно повернул голову, переводя взгляд туда, где она пригнулась к земле, и ее сердце громко забилось в ушах. Он знал. Знал, что она там, что она последовала за ним, и он позволил ей.

Салем выпрямилась и сделала шаг назад, в то время как он шагнул вперед, тени деревьев все еще скрывали его лицо. Между ними оставалось приличное расстояние, но все же он был невыносимо близок. Само его присутствие. То, как он прожигал ее взглядом.

Прежде чем Салем успела осознать, почему или как, ее тело уже пришло в движение: развернувшись, она побежала обратно к тропе, по которой пришла. Ноги скользили по влажным листьям, ветки и иголки хрустели под ботинками, дыхание громко отдавалось в ушах, заглушая остальные звуки.

Вероятно, поэтому она не заметила, как близко он подобрался, когда в спешке наступила на кучу листьев и почувствовала, что падает, и удивилась подхватившей ее твердой руке.

Бешеный ритм сердца отдавался во всем теле, Салем так и застыла на месте, наклонившись вперед в падении, когда мускулистая рука обхватила ее спереди. Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что рука давит ей на грудь, что чужое тело плотно прижимается к ее спине, а поза позволяет ощутить, как что-то твердое вдавливается ей в задницу.

Когда Салем выпрямилась, Художник опустил руку к ее талии.

– Испугалась?

Слова пронеслись у нее над головой.

Нет, страха она не испытывала. Скорее злость. И легкое возбуждение, что несколько тревожило, но точно не страх.

– И часто ты так липнешь к девушкам? – равнодушно спросила Салем, словно не считала каждый вдох и выдох, обдумывая происходящее.

Он усмехнулся.

– Только к несчастным сталкерам, преследующим меня после вчерашних попыток угрожать.

Салем закатила глаза и заерзала, пытаясь вырваться из его хватки.

– Можешь меня отпустить?

Его рука не сдвинулась ни на дюйм.

– Могу ли я? Да. Отпущу ли? Зависит от обстоятельств. Зачем ты следила за мной?

Слова, произнесенные его голосом, который, как Салем уже поняла, определенно влиял на нее, заставили задуматься. Зачем она последовала за ним? Это было абсурдно, а она не совершала абсурдных поступков.

– Мне стало любопытно.

Проклятое любопытство.

Его рука, мускулистая, забитая татуировками рука, которую Салем теперь могла разглядеть вблизи, все еще скрытая тенью деревьев, скользнула к ее животу. Салем наблюдала за круговыми движениями ладони по ткани, почти гипнотическими, и ощутила, как губы приблизились к ее уху, а слова проникли прямо в вены.

– Считай это бесплатным уроком, – тихо и соблазнительно пробормотал Художник, одним только голосом заставляя ее сжать бедра. – Еще раз проявишь ко мне любопытство – и дорого заплатишь за это.

Салем неотрывно смотрела на стоящие перед ней деревья, за которыми виднелся кампус, и мысль о том, что Художник заставит ее заплатить, сотворила с ней что-то причудливое.

– Как именно? – прошептала она. Любопытство стало ее кошачьей мятой, тайна – ее наркотиком.

Она почувствовала, как на секунду он замер от ее хриплого голоса.

– Тебя это заводит, маленький аспид?

Она уже открыла рот, чтобы сказать «нет», ей хотелось так сказать, но это было бы ложью. Ее пульс взбесился, соски затвердели, а между ног скопилась влага.

Салем покачала головой.

– Черт, – почти прорычал Художник, вызвав в ней волну восхитительной дрожи, которая прокатилась по спине и осела между бедер. Зубы впились в ее мочку, пронзая тело электрическим разрядом. – Держись от меня подальше, для твоего же блага.

И внезапно он ее отпустил. Потеряв точку опоры позади себя, Салем пошатнулась, но тут же восстановила равновесие и принялась наблюдать, как Художник направляется к кампусу, насвистывая ту же мелодию, что и раньше, и продолжая крутить карандаш, будто несколько минут назад он не угрожал выколоть им глаз, будто не касался ее бесцеремонно этими руками, будто не предостерегал и не возбудил ее мгновением ранее.

И, к ее великому сожалению, Салем уже попалась на его крючок.

Глава III. Салем

Надежда – нечто с перьями.

Что парит в душе…

Она играет мелодию без слов.

Ее не заглушить.

Эмили Дикинсон. «Надежда – нечто с перьями»

Занятия начались на следующий день, и утро пролетело незаметно, пока она переходила из одной аудитории в другую.

Большую часть времени Салем провела в стенах Школы наук. Та занимала довольно старую часть главного замка, одну из трех изначальных башен. Мортимер – один из немногих университетов в мире, способный похвастаться настолько древней историей. Он был основан как школа-пансион в начале 1500-х годов и занял замок, возведенный за сотни лет до этого, для сыновей богачей. Одну башню отвели под учебный корпус, вторую – под жилой, а в третьей обосновались преподаватели и прочий персонал. Города тогда еще не существовало, один лишь замок раскинулся на краю земли, куда добраться можно было только через лес и на каретах.

Со временем к зданию достроили новые корпуса в том же архитектурном стиле, и школа-пансион превратилась в университет, сперва для сыновей, а затем и для дочерей привилегированных слоев общества.

Салем знала все это не из источников в свободном доступе, а из рассказов, передававшихся в ее семье со времен прабабушек и прадедушек. Ей довелось познакомиться со множеством университетских историй.

Выйдя из Школы наук на ленивое солнце позднего вечера, Салем направилась на последнюю лекцию – введение в психологию. Один из самых популярных предметов на первом курсе, куда записывалось большинство студентов со всех специальностей. Это и понятно: человеческая психика бесконечно увлекательна и настолько неизведанна, что попытки постичь ее могли вызвать зависимость. Однако, помимо академического интереса, Салем выбрала этот предмет и по другой причине.

Из-за профессора.

Курс манил тем, что его преподавал доктор Мерлин, один из самых известных психологов в мире, автор новаторских работ и обладатель связей в высших кругах далеко за пределами академической сферы.

А еще он был единственным профессором, кого сестра однажды упомянула, рассказывая о занятиях.

Скажи о нем кто-нибудь другой, Салем не обратила бы внимания. Но слова шли от Оливии.

И именно поэтому Салем вместе с группой других болтающих студентов прямо сейчас направлялась по мощеной дорожке к одинокому огромному строению.

Посещаемость занятий профессора была запредельной, и университет в итоге выделил под лекции отдельное здание. Самое маленькое во всем кампусе, расположенное ближе всего к лесу, в нескольких минутах ходьбы от любой другой башни.

Здесь над головами студентов постоянно висели облака, и их сопровождал шум волн. Этот успокаивающий звук умиротворял слегка расшатанные нервы Салем. После ночи на пляже она так и не пришла в себя и теперь пыталась осознать причину.

– Как же доктор Мерлин горяч, все еще в уме не укладывается, – прощебетала одна из девиц впереди нее, и Салем прислушалась, как делала всегда, когда вокруг что-то назревало. – Ему сколько, около сорока?

– Сорок восемь, – поправила другая девушка. – Он вдовец, детей нет, но, по слухам, встречается с профессором Карлтон.

– Да ну! – воскликнула третья девушка. – Из Школы бизнеса? Она вдвое моложе. И она замужем!

– Думаешь, ее муж в курсе? – спросила первая девушка.

– Кто знает? – И они дружно захихикали.

Салем уже сложила всю информацию в свой мысленный архив, когда они добрались до Зала Мерлина. Так его называли в кампусе, потому что курс читался исключительно в единственном амфитеатре, а доктор Мерлин вел его уже лет пятнадцать. Простое квадратное строение, расположенное на фоне леса и покатого склона скалы справа, соответствовало остальной части замка, и даже будучи самым маленьким на территории, вмещало в себя сотни людей.

Салем вошла в здание и затаила дыхание, наблюдая, как группа студентов втискивается в небольшой узкий вестибюль. Через несколько шагов он расширялся, и, слегка расслабившись, она осмотрела помещение. Высокий покатый потолок, кресла в духе амфитеатра, расположенные полукругом перед массивной доской, большим столом и стулом. Стол и стул поменьше были отодвинуты в угол комнаты.

Салем поспешила занять место у окна во втором ряду. Опустившись в кресло, она обратила взгляд на улицу, на море и маяк, который показывали в новостях, выступающий из скалистого, гораздо меньшего по размеру утеса, где заканчивался пляж.

Дверь рядом с доской открылась, и в аудиторию вошел статный мужчина лет сорока на вид, одетый в белоснежную рубашку и темные брюки. Зал погрузился в тишину, пока Салем внимательно его оглядывала.

Хорошо сложен, среднего роста, седина на висках, морщинки в уголках темных глаз, шрам на правой щеке.

– Добрый день, – начал он, обращаясь к студентам. – Поскольку вас много, а времени мало, мы быстро представимся. Я доктор Мерлин, и в этом году буду вести курс «Введение в психологию».

Окинув взглядом аудиторию, преподаватель убедился, что все внимание направлено на него, и продолжил:

– Вы можете подумать, что речь идет только о консультировании или поведенческой терапии, но если прочтете учебный план, то поймете, что мы охватим гораздо больше. Мы изучим и постараемся понять все, начиная с базового введения и заканчивая психологией развития, социальной, клинической и криминальной психологией, и это только для начала. Так вы сможете решить для себя, хотите ли продолжать встречаться со мной в следующем году.

Несколько девушек хихикнули, и он улыбнулся, в то время как Салем ощутила в животе что-то склизкое. Она придерживалась рационального подхода и верила в факты и доказательства, но все же признавала существование неосознанно воспринимаемых сигналов, которые становились инстинктами или предчувствиями, выходящими за рамки логики.

В большинстве случаев она старалась не игнорировать свои.

И сейчас, наблюдая за этим мужчиной с красивой на первый взгляд улыбкой, она почувствовала, как нечто тяжелое, нечто тревожное осело в животе.

– Прежде чем пойдем дальше, пожалуйста, по очереди назовите мне свои имена. Не обещаю, что запомню всех, но я постараюсь.

Кто-то с верхних рядов начал представляться, а Салем продолжала рассматривать профессора, стоявшего все с той же вежливой, теплой, тревожащей улыбкой.

Прежде чем она успела развить в голове мысль, главная дверь распахнулась, и громкий звук прервал парня, называвшего свое имя.

Улыбка профессора померкла.