Гиблый уезд

Владимир Чернявский

Гиблый уезд

Copyright © Чернявский В.Е., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

Дождь барабанил по оконной раме, то затихая, то припуская с новой силой. Флавий уткнулся лбом в запотевшее стекло, но его прохлада не спасала от лихорадки. Внизу, за окном, виднелись гранитная мостовая Английской набережной и парапет Невы. Сама река терялась в серой дождевой пелене, будто город разделила исполинская стена, скрывающая от глаз берег Васильевского острова.

Сегодня Флавию исполнилось десять. Он по привычке надел бархатные бриджи и белоснежную сорочку с широким кружевным воротником, хотя знал, что праздника не предвидится. Мать утром заглянула в детскую, прошептала, сдерживая слезы: «Люблю тебя!» – и умчалась следить за сборами в дорогу. Спустя час приехал посыльный от Анны и привез картонную коробочку размером с ладонь, перевязанную синим бантом. Флавий, затаив дыхание, потянул за тесемки. Внутри, под слоем шуршащей бумаги, лежал маленький, длиной вершка полтора, раскрашенный оловянный солдатик. Гвардеец в зелено-красном мундире, белых панталонах и крагах одной рукой сжимал рукоять висящей на поясе сабли, а другой – опирался на ростовое ружье.

Раньше Флавий запрыгал бы от радости. Как-никак первый подарок от Анны, или Анюты, как зовут ее гувернантки. Сразу бы затеял игру. Вытащил бы из шкафа всю оловянную кавалерию и пехоту, расставил бы на паркете отряды и полки. Но солдатик остался лежать в коробке. Флавий сидел на подоконнике, глядел на льющуюся с неба воду и ждал неизбежного.

Сквозь шум дождя донесся стук копыт. Черный экипаж, запряженный четверкой гнедых, прогромыхал под окнами и скрылся из виду. Спустя минуту внизу над парадной дверью нервно звякнул колокольчик. Ноги понесли Флавия на лестницу. Дед Матвей только переступил порог, впустив с улицы холод и влажный запах дождя. Высокий, широкоплечий, он возвышался посреди прихожей мрачной глыбой. С его плаща на паркет обильно стекала вода. Рядом суетилась служанка с тряпкой.

Флавий не больше десятка раз виделся с дедом. Отставной полковник, герой времен очаковских и покоренья Крыма, тот давно уже перебрался в имение под Ярославлем и в столицу наведывался редко. Дед славился тяжелым несговорчивым нравом и в каждый свой приезд держал весь дом в напряжении.

– Александр, я позволил тебе жениться на безродной поморке, – подслушал однажды Флавий, как дед выговаривает отцу, – но я не намерен делить с ней стол.

Мать в тот день к ужину не вышла. Матвей Ушаков расположился за столом на главном месте. Слуги смотрели только на него. Отец сидел рядом, бледный, с плотно сжатыми губами.

– Род Ушаковых идет из тьмы столетий, – басил дед, разрезая кусок телятины. – Предки наши еще киевским князьям служили по военной части. Ты, Александр, своей наукой пращуров позоришь. Просиживаешь штаны в Кунсткамере да по провинциям без толку шляешься.

– За наукой будущее, – хрипло возразил отец, так и не притронувшись к еде. – Император наш, Петр, видел в учености залог процветания государства. Мои изыскания изменят жизнь в России и улучшат самого человека.

– До императора тебе далеко, а людей Бог создал по своему подобию, и улучшать в них нечего, – промычал дед с набитым ртом. – Упрямство и гордыня до добра не доведут. Ты за последнюю свою авантюру до сих пор долги отдаешь. Мои деньги растратил, и все ради того, чтобы с Русского моря притащить в столицу камень в шестьдесят пудов…

– Это самородное железо, метеорит, – перебил его отец. – Академик Паллас нашел подобный камень и снискал мировую славу, но моя находка во сто крат важнее.

– Вот что, Александр. – Дед вытер губы салфеткой и раздраженно бросил ее на стол. – Каждый имеет свое предназначение. Наше – сабля, пика и пистоль, тем и держится род Ушаковых. – Он грохнул кулаком по столу так, что посуда на нем жалобно звякнула.

Отец свое предназначение исполнил. Когда войска Бонапарта подошли к Неману, сменил сюртук на мундир и отбыл в расположение армии Барклая де Толли. Улицы Санкт-Петербурга заполнились телегами, кибитками и каретами. Люди бежали в Ярославль, Вологду, Кострому. По углам шептались, что французы уже на полпути к столице, но к середине июля пришла весть: армия узурпатора отброшена обратно в Полоцк. В тот день Флавия скрутила лихорадка, и он до вечера провалялся в кровати. Ближе к ночи приехал его крестный – граф Оленев, одетый в запыленную форму обер-офицера лейб-гвардии Гусарского полка и с грязной повязкой на голове. Рослый, с орлиным носом и пышными бакенбардами, граф слыл весельчаком, любил посмеяться и отпустить сальную шуточку, но в этот раз на лице его отпечаталась скорбь.

Мать встретила гостя на пороге.

– Елена, – обратился он к ней едва слышно, – у меня плохие вести.

Под Клястицами северная армия Бонапарта увязла в боях и начала отступать. Александр Ушаков вместе с драгунами преследовал бегущих французов, но после атаки его не нашли ни среди живых, ни среди мертвых.

От графа несло сыростью и табаком. Он переминался с ноги на ногу, то и дело откашливаясь. Его слуга принес оставшиеся от отца вещи: кованый сундучок с бумагами и небольшую седельную сумку с одеждой. Раскланявшись, граф погладил Флавия по голове и сунул ему в руки круглую жестяную коробку с леденцами.

Мать заперлась в спальне. Флавий сквозь дверь слышал ее рыдания. Он до ночи бродил по пустому дому, натыкаясь на мебель. Засел в кабинете отца, перебирая там археологическую коллекцию из раскопок: древние черепки, монеты и медальоны. Отец смотрел с портрета на стене времен его экспедиций на север – бородатый, в меховой шапке и поморском тюленьем совике. В груди пенилась едкая горечь, и Флавий заглушал ее сладостью подаренных леденцов. Липкая патока заполняла рот и горло, собиралась комом в животе, но не приносила облегчения.

Под утро Флавий уснул, и ему приснился кошмар. Из тех, что, раз появившись, повторяются долгие годы. Нечто огромное и бесформенное двигалось в кромешной тьме, издавая едва различимый шорох. Пристально смотрело, словно оценивало, тянулось то ли щупальцами, то ли клешнями. Флавий проснулся мокрый от пота и поблагодарил Бога за дневной свет за окном.

Минуло два месяца, и вот Матвей Ушаков приехал за Флавием. «Не желаю доверять безродной поморке воспитание внука», – сообщил он в письме неделей ранее. Мать не смогла возразить. После пропажи кормильца дом со всем имуществом отошел к Ушакову-старшему, покрывшему долги. На самом деле дед боялся матери – считал чуть ли не ведьмой. Отец встретил ее в экспедиции на Русское море и влюбился без памяти. У себя на родине мать травами и камнями лечила болезни. Переняла дар у своей бабки, а та – у своей. Жила в срубе на пустынном острове, и народ приезжал к ней с окрестных деревень и даже из Архангельска.

Слуги носили тюки с вещами в экипаж деда. Мать молча стояла рядом с одетым в дорогу Флавием, высокая, хрупкая, с потемневшими от горя глазами. От нее сыну достались русые волосы, голубые глаза и бледная кожа, от отца – прямой нос с горбинкой и тонкие губы. Характером Флавий тоже пошел в родителя – упрямый, если что надумает, не отступит.

Мать поцеловала Флавия в лоб, осенила крестным знамением и надела ему на шею отцовский серебряный медальон-змеевик из вещей, привезенных Оленевым. На аверсе поблескивала чеканная фигурка Феодора Стратилата: кольчуга, латы, в руке – копье, на обороте – вились змеи вокруг головы Горгоны.

– Пусть он хранит тебя, – прошептала мать, обдав Флавия легким, с запахом молока, дыханием. – Это тебе наш с папой подарок на день рождения.

Флавий вцепился в ее тонкую кисть – белую с синими, словно реки, прожилками. Слезы струились по его щекам, а в груди, под отцовским медальоном, растеклось живительное тепло. Казалось, кругляш едва заметно вибрирует, внушая успокоение.

– Господин Ушаков, – раздраженно пробасил дед, – извольте в карету.

Экипаж несся по пустым улицам. Дождь хлестал по кожаному пологу. Копыта гулко стучали по мостовой. Все, кто мог, покинули Петрополис. Москве пришлось еще хуже. Древнюю столицу объяли пожары, французы хозяйничали в Кремле.

Мимо промелькнули помпезные здания Большой Морской, экипаж свернул на Вознесенский проспект, промчался узкими улочками до Смольного собора и выскочил к Неве. Флавий прильнул к окну, будто силился напоследок впитать очертания города. Позади, на набережной, остался родной дом, а еще дальше, на Васильевском – дом Анны. Рука сама потянулась к игрушечному солдатику в кармане сюртука. Пальцы с силой сжали оловянную фигурку, Флавий словно перенесся на ступени Исаакиевского собора, где он год назад впервые встретил Анну.

Весело щебетали птицы, жаркие солнечные зайчики скользили по гранитным плитам. Зеленое шелковое платье на Анне колыхалось от легкого ветерка, смоляные волосы струились волнами между ключицами. Веер выскользнул из ее детской ладошки, и Флавий поднял его. Их взгляды встретились, и он сразу понял, что никогда не забудет эту девочку с карими глазами, тонкими пальцами и лукавой улыбкой.

Анна его тоже не забыла. Под Рождество Флавия пригласили на костюмированный бал в дом губернского секретаря и удачливого коммерсанта Ивана Гроссшопфа. Двухэтажный особняк с колоннами и мансардной располагался на углу восемнадцатой линии Васильевского острова. Анна, средняя из дочерей Гроссшопфа и хозяйка бала, встречала гостей у парадной лестницы. В белом с зелеными вставками платье и с маленькой золотой короной на голове, она словно сошла со страниц книг о сказочных принцессах. Флавия родители нарядили в красный гусарский мундир с золочеными эполетами и деревянной саблей на поясе.

Детей собралось человек сорок – в основном отпрыски местных дворян, наряженные соответственно празднику цветасто и пышно. Рыцари, пажи, феи, гренадеры и мушкетеры – все толпились вокруг хозяйки бала. Флавий лишь некоторых знал в лицо, но Анна каждого привечала, как старого знакомого, улыбалась и шутила. Ее звонкий смех разлетался по дому. Флавий мялся в углу гостиной, теребя рукав потешного мундира. Ждал, когда праздник закончится и можно будет убраться восвояси.

Но вышло по-другому. Как только у Анны выдалась свободная минутка, она крепко стиснула руку Флавия и потащила его подальше от гостей на второй этаж особняка. По дороге они прихватили коробку конфет и засели под массивным дубовым столом в кабинете Ивана Гроссшопфа. Поначалу Флавий нервничал. Анна сжимала его ладонь и шептала:

– Не бойся, никто не узнает.

И он успокоился. Они жевали шоколад и болтали о всякой всячине. Было жарко, душно и сладко. Хотелось, чтобы так продолжалось вечно…

Экипаж переправился на Охтинский берег и загромыхал по кривым улочкам с деревянными постройками. Дождь перестал, и небо прояснилось. Сквозь серые облака виднелись голубые проплешины. Промелькнула каменная пожарная каланча. Флавий откинулся на сиденье. Теперь до самого Тихвина – унылый берег Ладожского озера, лес, поля и болота. Кучер на козлах с присвистом хлестал лошадей. Дед Матвей, посапывая, дремал. Флавий закрыл глаза, гадая, какая судьба ему уготована. Сердце его бешено колотилось.

Глава 1. Колоб

Над оврагом конь оступился и начал съезжать по раскисшему склону. Всадник отпустил поводья, обхватил шею коня и дал шенкеля. Животное напряглось, заржало и двумя порывистыми прыжками вернулось на дорогу. День не задался. На рассвете зарядил дождь. Дорожная глина размокла, превратившись в непроходимую грязь. Флавий Ушаков, молодой уездный следователь, выехал на свое первое самостоятельное поручение еще затемно, но не надеялся добраться до места раньше полудня.

Прошло несколько часов напряженной езды. Наконец в рощицах между унылыми осенними полями все чаще начали встречаться почерневшие часовенные столбы, а вдоль дороги – следы крестьянского хозяйства: сгнившая деревянная борона, телега со сломанной осью, свежесрубленные деревья. Флавий ободрился, предвкушая окончание утомительного путешествия, и вскоре въехал в покосившиеся ворота сельского кладбища.

Убогие деревянные кресты, почерневшие от времени и непогоды, – вот и все, что могли дать своим покойникам обитатели здешних мест. На краю кладбища вытянулись в ряд три свежие могилы, обложенные березовыми ветками. Дальше, за покосившейся оградой, виднелся обрыв. Флавий спешился и, хлюпая по жирной грязи, подошел к самому краю.

Село в низине, зажатое между рекой и лесом, именовалось Озерцы. Сквозь серую дождевую мглу виднелись два десятка кособоких мазанок, разбросанных в беспорядке среди еще неубранных огородов, коротких кривых улиц и поросших камышом ставков. В центре села располагался прямоугольный майданчик с добротной шатровой церковью посредине. На звоннице задребезжал колокол. Тоскливый гул потек над округой, растворяясь в шипении дождя.

Рука сама потянулась перекреститься, но Флавий сдержался. Он считал себя человеком просвещенным, недавно окончил Геттингенский университет и старался во всем соответствовать европейской науке. Хотя в память о родителях и носил на шее доставшийся от отца серебряный медальон-змеевик с Феодором Стратилатом на аверсе и Горгоной на обороте. Что до местных, крестьяне в Кобелякском уезде жили в основном суевериями. Случись что по мелочи, поминали Иисуса, а при большой беде молились: «Боженька, милая Мокоша, помоги!» Вот и нынче запугали друг друга байками о Черном Касьяне. Мол, ездит по округе безликий всадник – учит ворожить да одаривает колдовскими подарками. Всяк до тех подарков охоч, да не всяк с ними совладает. Любое происшествие объясняют Касьяновыми кознями.

Подул холодный ветер, дождь зарядил с новой силой. Флавий спустился по косогору и повел коня по безлюдной сельской улице мимо наглухо закрытых ворот и ставней. Вокруг разлилась вязкая тишина – ни тявканья пса, ни ржания лошади, ни плача ребенка. Только стук дождевых капель по плащу и хлюпанье воды под сапогами. Флавий вздохнул. Это не столица с мостовыми, каменными особняками и газовыми фонарями. В Петербурге сейчас время балов и светских раутов. «Анна, наверное, уже вернулась», – мелькнула мысль. Флавию представился ярко освещенный зал, заполненный кавалерами во фраках и дамами в пышных кружевных нарядах, и среди них – черноволосая девушка с темно-карими глазами. Слегка наклонив голову, улыбается напыщенному франту с напомаженной челкой…

Флавий стиснул зубы, смахнул с лица холодные капли и ускорил шаг. Он грезил об Анне долгие двенадцать лет: в имении деда Матвея под Ярославлем, в Кадетском корпусе, во время учебы в Германии. Анна казалась солнышком в окошке, ярким и теплым, но далеким и недостижимым. Кадетом Флавию удавалось наведываться к ней в дом на Васильевском острове, но под присмотром ее матери и старшей сестры пообщаться им толком не удавалось. Лишь однажды, оставшись наедине, он робко взял Анну за руку, поднес ее пальцы к губам и поцеловал. После его отъезда в университет связь между ними оборвалась. Флавий писал письма, но не получал ответа, а вернувшись, узнал, что Анна ныне путешествует по Италии, залечивая душевные раны после кончины супруга.

Дорогу преградила широкая лужа. Флавий повел коня в обход. Анна не выходила у него из головы. Неизвестно, когда теперь он ее увидит. Сам виноват. Вознамерился облагодетельствовать Россию – сочинил проект конституции: крепостных освободить, монархию заменить учредительным собранием. Еще хватило ума отправить бумагу на адрес Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Благо память об отце не угасла, и граф Оленев выхлопотал крестнику перевод следователем на юг империи, в Кобеляки, а могли и в Иркутск сослать или куда подальше.

Дом старосты нашелся в конце улицы, у ставков. Изба с каменным подклетом и высокой кирпичной трубой выгодно отличалась от низеньких и неказистых сельских мазанок. Над трубой курился слабый белый дымок, запотевшие окна мерцали желтым свечным светом.

Ворота оказались открыты. Флавий завел коня в сухое стойло, кинул ему сена и, грохоча грязными сапогами, поднялся на крыльцо. Миновал темные сени, толкнул дверь и сморщился от жаркого спертого воздуха.

Центр горницы, окутанной клубами сизого табачного дыма, занимал массивный дубовый стол, заставленный посудой с едой. На блюде дымился свиной окорок, громоздились миски с варениками и галушками. Над ними, словно собор Святого Петра, возвышался четвертной пузырь с мутной брагой. Вокруг стола сгрудились пятеро дородных мужиков. Они увлеченно спорили, перекрикивая друг друга.

Как только Флавий шагнул в комнату, спорщики замолкли и уставились на него. Из дымного облака выскочил лысый толстяк с красным потным лицом – судя по всему – хозяин дома.

– А-а! – бросился он к Флавию. – Вот и следователь пожаловал!

Губы старосты растянулись в подобострастной улыбке, обнажив кривые желтые зубы.

– Егор, прими! – грозно крикнул он за спину гостю.

Тут же крепкие руки сняли вымокший плащ с плеч Флавия. Он отряхнул форменный синий мундир и внутренне подобрался. Первое самостоятельное поручение – важно показать себя, а то городничий смотрит косо, не зная, чего ждать от столичной «штучки», да и остальные в управе сторонятся: титулован, образован, манерен. Флавий и сам толком не знал, на что годится. Дед готовил его к военной службе, а Флавия, как и отца, тянуло к наукам. Когда дед отдал Богу душу, Флавий без сожаления оставил Кадетский корпус и по протекции графа Оленева уехал учиться в Германию. Там он попал в тиски распорядков и бесконечной зубрежки. Вернулся в Санкт-Петербург скорее с облегчением, в надежде разобраться наконец в самом себе и своем призвании. И вот теперь – новый зигзаг судьбы: Кобеляки. «Нет худа без добра, – успокаивал он себя. – Можно и в следственном деле показать силу науки».

Флавий откашлялся, шагнул к столу и произнес, чеканя слова:

– Господа! Кобелякский городничий направил меня для расследования обстоятельств недавних смертей и скорейшего нахождения душегуба.

– Злыдня! – раздался из-за стола хмельной бас.

Мужики одобрительно загомонили. Кто-то из них грохнул кулаком по столу, звякнув посудой. Флавий наконец рассмотрел сидящих и узнал их. Наемники из кобелякской казацкой сотни с забавными кличками: Заяц, Волк, Медведь и Лис. Для местных краев – обычное дело, христианские имена тут не в ходу. Все четверо в холщовых сорочках и шароварах, подпоясанных широкими цветными кушаками. Флавию приходилось встречать этих малороссов в Кобеляках, главным образом – в трактирах.

– А-а… – произнес он, расслабившись. – Старые знакомые!

Перед казаками официоз городить – пустое занятие. После дороги его познабливало, в спину словно вставили дубовую доску. Да и поесть не мешало: с утра ни крошки во рту. Флавий придвинул скамью и сел за стол. Тут же рядом с ним возникла кружка с квасом и тарелка с куском жареного окорока.

Мясо аппетитно дымилось, от густого аромата сводило желудок. Флавий открыл висящий на поясе несессер и вынул из него серебряные нож и вилку. Несессер он купил при отъезде из столицы. В нем, кроме столовых приборов, хранились необходимые для следственного дела лупа, пинцеты и скальпель, огниво, а на самом дне лежал продолговатый жестяной футляр с оловянным солдатиком, некогда подаренным Анной. Детская безделушка, но выкинуть рука не поднималась. Флавий заправил платок за воротник мундира и принялся за еду. От браги отказался: к алкоголю он в свои двадцать два так и не пристрастился.

По телу растеклось благодатное тепло. Флавий жевал мясо и украдкой поглядывал на наемников. Хватка у них крепкая, если нанялись, деньги отработают. Наверняка уже что-нибудь разнюхали, а то и нашли душегуба. Однако мужики разговаривать не спешили и молча жевали галушки, не глядя на следователя.

Наевшись, Флавий обтер платком губы и кивнул длинноусому сердюку с засаленным чубом:

– Ну-с, Лис, поведай, что разузнали.

– Трое селян душу Богу отдали, ваше благородие! – ухмыльнулся тот, зыркнув зеленым глазом, взял со стола погасшую трубку и принялся ее раскуривать.

– Это я и без тебя знаю, – разочарованно протянул Флавий. – А кто их уморил?

Казаки переглянулись. Самый старший, седой и грузный, по кличке Медведь, навалился пузом на стол и, обдав Флавия сивушным амбре, прохрипел:

– Колоб!

– Кто? – скривился Флавий.

– Колоб, – кивнул Заяц, молодой казак с тонкими щегольскими усиками и стрижкой под горшок. – Касьян Черный бабку, что живет у леса, одарил колдовской закваской да ворожбе обучил. Старая слепила колоба из дрянной муки, теперь все село мучается.

– Ы-ы! – затряс головой Волк – бритый наголо здоровяк. Говаривали, язык ему отрезали еще в детстве, но обидчики не прожили и года.

– М-да… – Флавий отложил вилку и нож. – Касьян… Ворожба… Ладно местные, но вы-то. – Он облокотился на стол. – Крестьяне любое злодейство приписывают суеверию: сглазы, наговоры, ведьмы, домовые… А настоящие преступники гуляют на свободе. Все можно объяснить человеческой волей и законами природы, на том стоит наука. Как говаривал мой родитель: «Наблюдение, измерение, эксперимент». – Флавий оживился. – А он, между прочим, служил в Кунсткамере и много каких «чудес» повидал. Вот, к примеру, нашел на Севере у поморов глыбу из самородного железа весом в шестьдесят пудов. Чудо, скажете? А наука и не такое объяснить может.

– И какое тому объяснение? – сощурился Лис.

– Небесный камень, метеорит. – Флавий указал пальцем вверх. – Там, в безвоздушном пространстве, много таких летает. Некоторые падают на землю. Даже Луна, если подумать, тоже большой камень.

– А-а… – Лис затянулся из трубки и выпустил из ноздрей две струи сизого дыма. – У нас тоже все непонятное так объясняют, мол, упало с неба, вот и весь сказ. – Наемник снова приложился к трубке. – Про Луну да, забавная байка. Что же этот камень на землю не валится?

– Ы-ы! – одобрительно замычал Волк, хлопнув Лиса по плечу.

– Ну, знаете… – Флавий подобрался, готовый ринуться в спор.

– Гм… – прервал его Медведь. – Батько ваш, дай Боже ему здоровья, достойный человек, но вы, пан, в поимке колоба нам не помощник. Посидите в доме у старосты, – кивнул он на толстяка, – окорока прикончите, а мы нынче ночью все сами порешаем. Нам деньгами награда, а вам – благодарность от городничего.

– Родитель мой в войну пропал. – Флавий от досады поджал губы: не так он представлял свое первое дело. Рука его потянулась к груди, пальцы нащупали под одеждой кругляш медальона-змеевика. – С пропозицией вашей я не согласен. Пойдемте, покажете, что нашли. – Он с шумом отодвинул скамью и направился к выходу.

Наемники, грохоча лавками, нехотя встали и потянулись следом. В темных сенях кто-то накинул на Флавия плащ. Флавий на ощупь толкнул дверь и вышел на крыльцо, попутно заметив плотный ряд гвоздей, торчащих из косяка. Еще одно суеверие: гвозди – против ведьм и невидимых духов. Если пошарить над дверью, наверняка найдется подкова. Веник, поставленный метелкой вверх, – от порчи, рассыпанная зола по углам, четверговая соль – все это Флавий встречал, пока жил в дедовом поместье. Здешние крестьяне не особо отличались от ярославских.

К всеобщему удовольствию дождь прекратился, небо прояснилось, будто и не случилось с утра непогоды. Светило яркое солнце. По голубому простору плыли острова белых облаков. В детстве Флавий представлял себе, что когда-нибудь сможет добраться до такого небесного острова и погулять там среди белых замков и башен. Потом отец объяснил, что облака – всего лишь сгустки пара, и очарование ушло.

– Пойдемте, пан, – пробасил над ухом Медведь.

Дорогу показывал Заяц. Шли гуськом, обходя обширные грязные лужи. Прошли несколько безлюдных улиц и остановились у круглого ставка сажени три в поперечнике. Воняло тиной. По зеленой воде плавали широкие листья поздних кувшинок.

– Два дня тому тут ночью крестьянин рыбачил, – кивнул Заяц на торчащую из воды рогатину для удочки. – Утром его нашли раздавленного, будто конь на нем повалялся.

Флавий осмотрелся: трава примята ровно, ряд за рядом, стебли сломаны у корней и вдавлены в землю. Судя по всему, нечто большое и тяжелое каталось по кругу.

По поверхности воды плюхнула плавником рыба. Широкие круги пошли к берегу. Флавий снял с пояса несессер, вынул лупу на костяной ручке и стальной пинцет. Казаки почтительно расступились. Флавий опустился на колени и внимательно рассмотрел пожухлую осоку. На листьях, в недоступных дождю местах, лежала едва заметная белая слизь, а к веткам изломанного куста прилипло нечто, похожее на тесто. Флавий оторвал пинцетом кусок, положил на раскрытый платок и озадаченно замер, размышляя над увиденным.

– Конюшни местные проверяли? – спросил он скорее для проформы.

– Лошади тут ни при чем, пан, – Заяц закусил в уголке рта соломинку. – Уж поверьте.

– Ы-ы! – поддержал его Волк.

Флавий сложил инструменты и пошел вдоль смятой травы. След тянулся между ставками и терялся в подлеске. Вряд ли конь мог так кувыркаться, даже целый табун. Да и нечего лошадям в лесу делать.