И смерти не будет! Русские космисты о бессмертии

И смерти не будет!

Русские космисты о бессмертии

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Мысль правит мир: о русском космизме

Открылась бездна звезд полна; Звездам числа нет, бездне – дна.

М. В. Ломоносов, «Вечернее размышление о Божием величестве», 1747

Смерть есть одна из иллюзий слабого человеческого разума.

К. Э. Циолковский, «Воля Вселенной», 1928

Народ идет не к памятнику – к поэту. Посвящать оды звездам нет нужды – мы поднялись до них. Ничто не ново, но – вечно где-то в космосе, близ луны. Что, если бессмертие – закономерный продукт человеческого прогресса или больше – высший дар науки и духа? Таким вопросом когда-то задались космисты – представители особой ветви философии, которая, несмотря на планетарный масштаб своей мысли, требует открытия миру и сегодня.

«Название “философского века”, данное XVIII веку, в общем верно, ибо философия есть принадлежность несовершеннолетия, занятие мнимое, без реального дела», – такой вывод сделал Николай Федоров, родоначальник русского космизма, автор труда «Философия общего дела», определенно почувствовав преодоленный рубеж между склонностью человека наблюдать за миром и новой потребностью его менять. Интерпретаторы Федорова позже назовут космизм проективной, или практической, философией, потому что он невозможен без призыва к действию – победить человеческую смерть, исполняя грандиозный проект по созданию технологических, общественных и политических условий для воскрешения всех когда-либо живших людей.

После утраты метафизики в эпоху Просвещения мир полнился идеями, подрывающими принятый уклад вещей, – человек скорбел по порядку и искал всевозможные способы себя утешить. Пессимистов можно понять: что, если не смирение с абсолютной бессмысленностью существования, остается тому, чей Бог умер? Но в России рубежа XIX–XX веков появляется альтернатива – русский космизм, который, унаследовав безусловную веру и стремление к духовному единению, дополнил их абсолютным убеждением в естественности технического прогресса и противоестественности смерти. Спасение всех когда-либо живущих стало той программой-максимум, ради которой космисты решились предъявлять требования не Богу, но человеку, чьей задачей было превосходство над природой и временем.

Несмотря на интерес со стороны величайших умов России – Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, В. С. Соловьева, – русский космизм не приобрел массовой популярности в отличие от культа хаоса и пессимизма, захватившего Европу. Возможно, дело было в его своеобразной радикальности, проявившейся в глубокой, по сути христианской, вере в космос – понимаемый и как внеземное пространство, и как порядок, противостоящий несовершенству мирового устройства.

Стиль и формулировки статей Николая Федорова могут напомнить странную религиозную проповедь, однако утверждающую идеи, полемичные христианству. Можно сказать, что у Федорова христианство никак не противоречит ни теории эволюции, ни технологическому прогрессу. Наоборот, религия говорит о вечном существовании, которое безусловно важно для Федорова, но в преображенном виде: единственной подлинной формой бытия для него является тело (в том числе и после его «загробного» существования), которое будет оживлено техникой, развитие которой практически равно развитию человека как вида. Ведь создать такую технику способна лишь всеобщая организация, к которой люди должны прийти через развитие моральных качеств. Федоров призывал к единству, установлению почти семейных уз, которые бы соединили все население Земли. «“Отцы” будут воскрешены “сынами”» – должны быть воскрешены – таков этический императив и высшая цель человеческого прогресса по Федорову.

Для Федорова предел человеческого развития достижим лишь в объединении, причем не только людей. Синтез должен произойти между мыслью и реальностью, верой и телом, технологией и искусством. Особенно интересна последняя пара: в отличие от технологий, которые устаревают, подлинное искусство не заменяется новым, а значит, существует вне времени, в вечности. Проблема, однако, состоит в том, что искусство оперирует образами, а не реальными людьми. Следовательно, стоит произвести очевидную замену, и тогда искусство позволит нам изъять человека из потока времени. Это лишь одно крайне общерассказанное мышление «московского Сократа», а таких космоантропологических «пересмотров» культуры у Федорова целое множество: размышлял он и о ритуалах, и о библиотеках, и о музеях, и даже о косметике.

Но первичное зерно грандиозного проекта – это мысль, которая у космистов почти всегда имеет материальный план. Все потому, что первым шагом к победе над «природой» является осознание собственной смертности, которое, по убеждению Федорова, отличает человека от иных видов и порождает саму этику (даже биологические особенности, например вертикальное положение тела, напрямую определяют нравственные способности). Вторым шагом – также «умозрительным» – становится вера в осуществимость плана, без которой осознание смертности стало бы лишь трагическим тупиком.

Еще одна неотъемлемая часть русского космизма – мысль политическая. Почти все последователи учения были идеологами того или иного общественного порядка. Например, Александр Святогор, чьи поэтические произведения вы найдете в этом сборнике, – деятель анархистского движения. Но, даже не зная этого факта, сложно не заметить, насколько стихи про человека, который на «насмешливом рыле» Луны «разводит огород», схожи с «Убийством лунного света» итальянских футуристов и, конечно, с «Победой над солнцем» А. Е. Крученых и М. В. Матюшина, чьи социалисты-будетляне достигают будущего, освещенного электрическим светом.

При всей поверхностной схожести «утопий» анархизма, социализма и космизма последний сущностно отличается от двух других. В то время как в основе левых идей – справедливость для живых, космисты выступают защитниками тех, кому нигде места не предусмотрено. Николай Федоров обличает главную, по его мнению, эксплуатацию – участь отцов, тех, кто «дал – или, вернее, отдал – свою жизнь» в пользу последующих поколений. И лишь в новом космическом мировом порядке философ не прозревает общество восторжествовавшей дискриминации, где равенство и свобода, лишенные подлинного братства с ушедшими предками, остаются недостижимыми.

Особенное общество описывает и последователь Федорова, ученый, теоретик освоения космоса и философ Константин Циолковский в своей научно-фантастической повести «Вне Земли». Действие этого произведения разворачивается практически в наше время, в 2017 году, где-то, вопреки названию, в Гималаях. Социальный уклад «замка ученых» напоминает феодальный: физики-естествоиспытатели, среди которых (по всей видимости, воскрешенные) Лаплас, Ньютон, Гельмгольц, Галилей, Франклин и некий русский физик Иванов, живут в обители науки, которая обеспечивается неучеными людьми с окружающих земель.

Циолковский пишет не утопию, но скорее этап грандиозного плана. В его повести международный коллектив из француза, англичанина, немца, американца, итальянца и русского, предстает «братской отшельнической семьей», чьей душой является скромный русский ученый, который представляет проект реактивного космического корабля. Покорение космоса в этом видении – насущная необходимость для расселения бесчисленных поколений воскрешенных, главная работа человечества после победы над смертью.

Сегодня, читая повесть, написанную почти что в духе детской сказки, сложно отвязаться от чувства несправедливости за великого мыслителя и всех его соратников, посвятивших жизнь настоящему времени, в котором полеты в космос – вещь если и не обыденная, то вполне реальная. И действительно, логика космистов уже не кажется такой уж непостижимой: сложно не согласиться, что единственным этически правильным исходом станет полет за пределы Земли самого отца космонавтики, который он совершит после того, как снова обретет тело, такое же, как у нас с вами.

Но ложным будет и утверждение об одинаковом принятии идей русского космизма в первой половине XX века. Рецепция философии была многогранной, а мнения о ее целях далеко не однозначными. К ним нередко относились и иронически, что ярко демонстрирует рассказ поэта Валерия Брюсова «Не воскрешайте меня!», в котором главный герой отказывается от бессмертия, ужаснувшись, словно монстром Франкенштейна, видом «ожившего» Гегеля (или того, во что он руками ученых был превращен).

При этом, если Брюсов к космизму имеет скорее опосредованное отношение, даже среди «практиков» освоения вечной жизни находились умы, которые ставили идеи своих соратников под сомнение. Ярким примером неоднозначного восприятия положений о бессмертии и воскрешении является Александр Богданов – врач, идеолог Пролеткульта, а также организатор и директор первого в мире Института переливания крови, который в процедуре гемотрансфузии видел путь к продлению жизни. На собственном опыте Богданов проверил этот метод, сделав себе одиннадцать переливаний, пять из которых были объемом по 900 миллилитров. Поначалу он переносил операции без каких-либо негативных реакций и даже отмечал удовлетворительный эффект, однако двенадцатое переливание оказалось для Александра Александровича роковым и привело к его гибели.

Действие рассказа Богданова «Праздник бессмертия», который принято определять как антиутопию, происходит в далеком будущем победившего коммунизма, обретенного бессмертия и – утраченной смерти. Главный герой рассказа – гениальный и разносторонне одаренный ученый Фриде, во многом похожий на самого автора, «изобретя» бессмертие для других, становится заложником тысячелетнего «круга повторяемостей, особенно невыносимых для гения, самое существо которого ищет новизны». Мучимый цикличностью – «одной из антиномий природы» – по сути романтический герой в фантастическом мире объявляет, что «всеведение и бессмертие заслуживают не благословения, а проклятия», ибо «вечная жизнь есть невыносимая пытка». И огненной вспышкой уходит в смерть – не отрицая бессмертие, но трагически честно его осмысляя.

Богданов показывает, что даже победа над смертью – не конечная точка для человечества, но начало новой, куда более сложной задачи: поиска смысла в контексте бесконечности. В этом, пожалуй, и заключается главная цель космизма сегодня – заставить нас помыслить будущее после будущего и представить вечность человечества в ее пугающих и в то же время умиротворяющих масштабах.

Произведения космистов можно читать по-разному: проверяя научные теории на прочность; как культурологов с особым взглядом на человеческое существование; как идеалистов, чьи фантастические картины внушают веру в нас самих; как тонких лириков, без устали вглядывающихся в звезды. Но возможно, главная их задача в XXI веке – превратить мысль в план действия. И если мы хоть на миг допустили возможность воскрешения, если на секунду почувствовали, насколько смерть странна (а может, несправедлива и неестественна), значит, космисты уже сделали свое дело: придвинули нас к будущему, заставив поверить, что нет предела человеческой воле.

Зоя Павлова, литературовед

И смерти не будет!

Русские космисты о бессмертии

Владимир Одоевский

(1804–1869)

4338-й год: Петербургские письма

По вычислениям некоторых астрономов, комета Вьелы должна в 4339 году, то есть 2500 лет после нас, встретиться с Землею. Действие романа, из которого взяты сии письма, проходит за год до сей катастрофы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Примечание. Эти письма доставлены нижеподписавшемуся человеком весьма примечательным в некоторых отношениях (он не желает объявлять своего имени). Занимаясь в продолжение нескольких лет месмерическими опытами [1], он достиг такой степени в сем искусстве, что может сам собою по произволу приходить в сомнамбулическое состояние; любопытнее всего то, что он заранее может выбрать предмет, на который должно устремиться его магнетическое зрение.

Таким образом он переносится в какую угодно страну, эпоху или в положение какого-либо лица почти без всяких усилий; его природная способность, изощренная долгим упражнением, дозволяет ему рассказывать или записывать все, что представляется его магнетической фантазии; проснувшись, он все забывает и сам по крайней мере с любопытством прочитывает написанное. Вычисления астрономов, доказывающих, что в 4339 году, то есть 2500 лет после нас, комета Вьелы должна непременно встретиться с Землею, сильно поразили нашего сомнамбула; ему захотелось проведать, в каком положении будет находиться род человеческий за год до этой страшной минуты; какие об ней будут толки, какое впечатление она произведет на людей, вообще какие будут тогда нравы, образ жизни; какую форму получат сильнейшие чувства человека: честолюбие, любознательность, любовь; с этим намерением он погрузился в сомнамбулическое состояние, продолжавшееся довольно долго; вышедши из него, сомнамбул увидел пред собою исписанные листы бумаги, из которых узнал, что он во время сомнамбулизма был китайцем XLIV столетия, путешествовал по России и очень усердно переписывался с своим другом, оставшимся в Пекине.

Когда сомнамбул сообщил эти письма своим приятелям, тогда ему сделаны были разные возражения; одно казалось в них слишком обыкновенным, другое – невозможным; он отвечал: «Не спорю, – может быть, сомнамбулическая фантазия иногда обманывает, ибо она всегда более или менее находится под влиянием настоящих наших понятий, а иногда отвлекается от истинного пути, по законам до сих пор еще не объясненным»; однако же, соображая рассказ моего китайца с разными нам теперь известными обстоятельствами, нельзя сказать, чтобы он во многом ошибался: во‐первых, люди всегда останутся людьми, как это было с начала мира: останутся все те же страсти, все те же побуждения; с другой стороны, формы их мыслей и чувств, а в особенности их физический быт должен значительно измениться. Вам кажется странным их понятие о нашем времени; вы полагаете, что мы более знаем, например, о том, что случилось за 2500 лет до нас; но заметьте, что характеристическая черта новых поколений – заниматься настоящим и забывать о прошедшем; человечество, как сказал некто, как брошенный сверху камень, который беспрестанно ускоряет свое движение; будущим поколениям столько будет дела в настоящем, что они гораздо более нас раззнакомятся с прошедшим; этому поможет неминуемое истребление наших письменных памятников: действительно, известно, что в некоторых странах, например в Америке, книги по причине одних насекомых не переживут и столетия; но сколько других обстоятельств должны истребить нашу тряпичную бумагу в продолжение нескольких столетий; скажите, что бы мы знали о временах Нехао, даже Дария [2], Псамметиха, Солона [3], если бы древние писали на нашей бумаге, а не на папирусе, пергаменте или, того лучше, на каменных памятниках, которые у них были в таком употреблении; не только чрез 2500 лет, но едва ли чрез 1000 останется что-либо от наших нынешних книг; разумеется, некоторые из них будут перепечатываться, но, когда исчезнут первые документы, тогда явятся настоящие и мнимые ошибки, поверить будет нечем; догадки прибавят новое число ошибок, а между тем ближайшие памятники истребятся в свою очередь; сообразите все это, и тогда уверитесь, что чрез 2500 лет об нашем времени люди несравненно меньше будут иметь понятия, нежели какое мы имеем о времени за 700 лет до Р. Х., то есть за 2500 лет до нас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Месмер Фридрих-Антон (1734–1815) – австрийский врач, получивший сенсационную известность своими опытами лечения болезней при помощи так называемого животного магнетизма. В этом методе, в значительной мере шарлатанском, были некоторые зачатки гипнотического внушения.

2

Дарий I (521–486 гг. до н. э.) – древнеперсидский царь из династии Ахеменидов. Провел реформы, укрепившие персидское государство. Дарий совершил неудачный поход на скифов Причерноморья и начал войны с Грецией.

3

Солон (ок. 638 – ок. 559 гг. до н. э.) – выдающийся политический деятель и социальный реформатор древних Афин.