Осовец Книга 6 Память

Она вышла на крыльцо.

Августовский воздух был тяжёлым, влажным, пахло гарью и прелой листвой. Где-то за фортами редкими, ленивыми хлопками била немецкая артиллерия — не штурм, так, напоминание о себе.

Она пересекла двор.

Там солдаты чинили стену — пролом после вчерашнего попадания. Кто-то таскал кирпичи, кто-то месил раствор, кто-то просто стоял, опершись на лопату, и курил. Обычная гарнизонная суета. Люди ещё не знали.

Никто из них ещё не ведал о приговоре.

Они смотрели на неё — на хрупкую женщину в запачканном кровью переднике — и видели просто сестру милосердия, идущую по своим делам. Они не могли знать, что эта женщина только что держала в руках бумагу, которая перечеркнула все их надежды, все их жертвы, все эти месяцы осады.

Ли Цзи видела их лица.

Молодые — почти мальчишки, с пушком над губой. Старые — обветренные, в морщинах, с сединой в усах. Уставшие. Грязные. С замотанными руками и повязками на головах.

Она видела их — и чувствовала, как внутри у неё всё сжимается.

В тугой, болезненный комок.

Не в сердце — в груди, под рёбрами, где-то там, куда она давно запретила себе заглядывать. Комок рос, давил на диафрагму, мешал дышать. Но она не остановилась. Не опустила голову. Не закрыла глаза.

Она прошла мимо них — прямо, как по струне — и толкнула дверь лазарета.

Внутри было всё как обычно.

Шум, стоны, суета. Санитары сновали между койками с тазами и бинтами. Кто-то кричал в бреду. Кто-то тихо, по-бабьи, подвывал от боли. Лампы коптили, воздух был спёртым, пахло карболкой, гноем и потом.

Ничего не изменилось.

Мир внутри лазарета продолжал вращаться по своим законам, потому что раненые не ждут. Боль не берёт выходных. Смерть не объявляет перерыв на эвакуацию.

Ли Цзи сделала несколько шагов вглубь.

Остановилась. Посмотрела на ряды коек — туда, где лежали те, кого она штопала, перевязывала, вытаскивала с того света. Те, кого она знала по именам. Те, чьи руки сжимала, когда они умирали. Те, кто выжил — пока что.

Она отдала пару спокойных распоряжений санитарам.

— Воды в третью палату. Перевязочный материал — на стол. Иванова — подготовить к повторной операции, вечером.

Голос — ровный, как всегда. Никто ничего не заметил.

Она отошла к окну — зарешёченному, с мутными стёклами. Встала спиной к палате. Положила руки на подоконник. Сжала пальцы так, что побелели костяшки.

За окном всё так же кружил немецкий разведчик.

Стервятник не улетал. Он знал.

Она стояла так минуту. Или две. Или вечность.

Потом выпрямилась, поправила косынку и пошла к столу — готовить списки эвакуируемых. Тех, кто имел шанс. И тех, кто останется здесь, под бетонными сводами, которые вот-вот взлетят на воздух.

Слёз не было.

Она разучилась плачать ещё в Харбине, когда хоронила отца.

Она отдала распоряжения. Раздала указания. Улыбнулась — нет, не улыбнулась, просто не нахмурилась — одному из раненых, который позвал её слабым голосом.

Всё как всегда.

А потом, словно её ноги сами понесли её, словно тело знало то, чего разум ещё не успел осознать, она повернула к маленькой подсобке. Там, в конце коридора, за облезлой дверью, хранились медицинские принадлежности — бинты, йодоформ, хирургические инструменты, спирт для настоек. Тесное, тёмное, никому не интересное место.

Она зашла внутрь.

И заперла за собой дверь на щеколду.

Здесь, в этом тесном, тёмном пространстве, пахнущем лекарствами, камфорой и вековой пылью, её броня рухнула.

Не треснула. Не дала трещину. Рухнула — вся, сразу, как крепостная стена после прямого попадания тяжелой гаубицы.

Она прислонилась лбом к холодной стене.

Кирпич был шершавым, прохладным, пах сыростью и известкой. Она прижалась к нему лбом, потом щекой, потом всей грудью — так, будто стена могла забрать у неё эту тяжесть. Будто холод мог прижечь ту боль, что жгла изнутри.

И её тело содрогнулось.

Беззвучно. Сухо. Никто не услышал бы этого за дверью — ни санитары, ни раненые, ни случайный прохожий. Это было рыдание без звука, без воздуха, без слёз — одни сухие, мучительные спазмы, раздирающие горло изнутри.

Она не умела плакать. Разучилась. Забыла, как это делается. И теперь её тело плакало вместо неё — этой страшной, беззвучной, конвульсивной дрожью.

Её руки.

Всегда такие твёрдые. Такие умелые. Руки, которые держали скальпель в самые ответственные моменты. Руки, которые не дрогнули, когда она вытаскивала осколок из брюшной полости. Руки, которые перевязывали искалеченные ноги, когда другие отворачивались.

Они начали дико дрожать.

Крупная, неровная дрожь пошла от плеч, спустилась к локтям, охватила запястья. Она сжала их в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони. Изо всех сил попыталась остановить тремор.

Бесполезно.

Руки не слушались. Они жили своей жизнью — жизнью тела, которое больше не могло терпеть. Которое надорвалось. Которое держалось слишком долго, слишком крепко, слишком молча.

Это была дрожь не от усталости.

Усталость она умела побеждать — спиртом, крепким чаем, коротким сном вполглаза. Усталость была знакомой, привычной, почти родной.

Это была дрожь от осознания полного краха.

Она понимала.

Не умом — ум уже давно всё просчитал. А чем-то другим, глубже, там, где живут самые страшные правды. Понимала, что это конец не только крепости.

Крепость — это бетон, кирпич, пушки и траншеи. Крепость можно взорвать. Крепость можно отстроить заново.

Это был конец всему, что они с Кириллом построили здесь, в этом аду.

Их общая борьба — когда он уходил на передовую, а она оставалась в лазарете, и каждый из них знал, что другой делает своё дело, не подведёт, не сломается. Их молчаливое понимание — когда слова были не нужны, потому что взгляд, жест, полудвижение говорили больше, чем любые речи. Их любовь — да, любовь, какая бы странная, какая бы невозможная ни казалась она в этих стенах, пропитанных смертью, — любовь, рождённая в руинах, в бомбёжках, в запахе карболки и пороха.

Всё это будет уничтожено.

По приказу из далёкого кабинета. От людей, которые никогда не видели этих стен, не слышали этих стонов, не вдыхали этот воздух. Людей, для которых Осовец был точкой на карте, а не миром, в котором они жили.

Здесь, в этих стенах, она обрела себя.

В Харбине она была чужая — китаянка среди русских, женщина среди мужчин, врач среди тех, кто не доверял женщинам-врачам. Здесь, в Осовце, под бомбами, среди крови и грязи, она перестала быть чужой. Она стала просто сестрой Ли. Тем, на кого полагались. Тем, кого уважали. Тем, без кого не могли.

Здесь она обрела свой дом.

Не квартиру. Не комнату. Не место на карте. Дом — как чувство, как состояние души. Дом, где её понимали. Где её принимали такой, какая есть. Без оговорок, без снисходительной улыбки, без «ах, эта китаянка, ну что с неё взять».

И здесь она обрела своего человека.

Кирилла. Молчаливого, упрямого, засыпанного известкой и гарью. Того, кто никогда не говорил лишних слов, но чьё присутствие делало всё остальное сносным. Того, кто чертил свои карты, пока она штопала тела, и кто всегда находил время зайти в лазарет — просто чтобы спросить: «Ты как?»

И теперь этот дом приказано стереть с лица земли.

Взорвать. Сжечь. Засыпать щебнем.

Она чувствовала себя так, будто ей приказали самой ампутировать себе часть души. Скальпелем. Без наркоза. Своими собственными, дрожащими, умелыми руками

Она стояла так долго.

Минуту. Десять. Она не знала, сколько времени прошло. В подсобке не было окон, только тусклый свет пробивался сквозь щели в двери.

Постепенно дрожь начала утихать. Не потому, что ей стало легче. А потому, что организм исчерпал ресурс для этой роскоши — для истерики, для слабости, для человеческого «я больше не могу». Ей предстояло вернуться в лазарет. Взять себя в руки. Организовать эвакуацию. Смотреть в глаза тем, кого придётся оставить.

Она выпрямилась. Вытерла лицо — сухое, мокрое от пота, но не от слёз. Поправила косынку. Опустила рукава, прикрыв исцарапанные ладони.

Потом отодвинула щеколду, толкнула дверь и вышла.

В коридоре её ждал санитар с вопросом о перевязочном материале. Она ответила — ровно, чётко, по делу.

Никто ничего не заметил.

Никто никогда не узнал об этих нескольких минутах в тёмной подсобке, где китайская сестра милосердия позволила себе развалиться на части — ровно настолько, чтобы потом снова собрать себя заново.

Она пошла к выходу. Надо было найти Кирилла.

Сказать ему то, что нельзя было говорить в кабинете у генерала. То, что можно сказать только ему. Одному ему.

О том, что их дом приказано уничтожить. И о том, что она ещё не решила, сможет ли пережить это во второй раз.

Неизвестно, сколько прошло времени. Может, минута. Может, десять. В этой тесной, тёмной подсобке время текло иначе — густо, вязко, как йодоформ сквозь вату.

Она глубоко вздохнула.

Не так, как вздыхают в минуту облегчения. А так, как ныряльщик набирает воздух перед погружением в ледяную воду — зная, что следующего вдоха придётся ждать долго, очень долго, и неизвестно, будет ли он вообще.

Выпрямилась.

Спина — струна. Плечи — расправлены. Она жёстко, почти грубо потёрла лицо ладонями — снизу вверх, от подбородка до висков, смывая следы эмоций. Стирая с себя ту, кто только что содрогалась у стены. Возвращая себе ту, кто нужна была сейчас этим стенам, этим людям, этому приказу.

Она опустила руки и посмотрела на них.

Дрожь почти прошла. Осталось лёгкое, едва заметное подрагивание кончиков пальцев — такое, какое бывает после сильного нервного потрясения или после долгого холода. Она сжала их в кулаки, разжала. Ещё раз. Ещё.

Хорошо. Сойдёт.

Она поправила косынку, одёрнула передник — грязный, в застарелых пятнах крови, которые уже не отстирать — и толкнула дверь.

Она вышла из подсобки.

Её лицо снова было спокойной маской профессионала. Та же самая Ли Цзи, которую знали в лазарете: немногословная, собранная, надёжная. Та, у которой руки не дрожали никогда. Та, чей голос звучал ровно даже тогда, когда вокруг рвались снаряды.

Но те, кто знал её близко — кто умел читать в её лице больше, чем она позволяла, — могли бы заметить.

Новую, ледяную жесткость в уголках её губ. Губы были плотно сжаты, без той едва уловимой мягкости, что иногда прорывалась, когда она смотрела на детей-солдат или на стариков-ополченцев.

И небывалую тяжесть во взгляде.

Чёрные глаза, всегда такие живые, такие острые, теперь смотрели откуда-то из глубины. Из колодца. Из той самой пропасти, куда она только что заглянула и из которой выбралась — не вся, не до конца, только чтобы сделать то, что должна.

Она вернулась к работе.

— Шестую палату готовить к эвакуации в первую очередь. Лёгкие — идут с колонной. Тяжёлых — сортировать по возможности транспортировки.

Её команды отдавались с новой, безжалостной эффективностью.

Никаких «пожалуйста». Никаких «если можно». Никаких сомнений в голосе. Только чёткие, рубленые фразы, как удары топора. Санитары, привыкшие к её спокойному тону, на секунду замешкались — что-то изменилось. Что-то стало другим. Но переспрашивать никто не решился.

— Готовить к эвакуации тех, кто может перенести транспортировку. Остальных…

Она замолчала ровно на один удар сердца.

— …перевести в центральный каземат.

В её голосе не было колебаний. Не было извинений. Не было «простите, я не могу иначе». Только принятый ужас — принятый, переваренный, превращённый в действие. Только последний долг — перед этими людьми, перед их страданиями, перед тем, что ещё можно сделать.

Она знала, что означал перевод в центральный каземат.

Это не было спасением. Это было последним пристанищем для тех, кого не вывезут. Кто останется здесь, под бетонными сводами, когда крепость взлетит на воздух. Кому суждено умереть не от немецкой пули, а от русского приказа — приказа уничтожить всё, что нельзя вывезти.

Она смотрела на раненых.

На их лица — бледные, землистые, в поту и грязи. На их глаза — мутные от лихорадки, острые от боли, пустые от отчаяния. На их руки — перевязанные, изуродованные, бессильные.

Она знала: для многих из них этот приказ — смертный приговор.

И она, их защитница — та, кто перевязывала их раны, кто держала их руки, когда они умирали, кто шептала слова утешения, которых сама никогда не слышала, — теперь должна была привести его в исполнение.

Это было горше любой немецкой пули.

Немецкая пуля была врагом. От неё можно было защищаться, её можно было ненавидеть, её можно было проклинать. Но этот приказ исходил от своих. От тех, во имя кого она всё это делала. И в этом была особая, изощрённая жестокость — жестокость предательства, которому нельзя дать имя, потому что иначе просто перестанешь дышать.

Она отошла к столу, взяла лист бумаги, огрызок карандаша.

Села. Выпрямила спину.

И начала писать.

Список.

Она составляла его мысленно уже давно — всё это время, пока шла от штаба до лазарета, пока стояла в подсобке, прижавшись лбом к стене, пока отдавала команды. Теперь оставалось только перенести имена на бумагу.

Первым в списке на эвакуацию она поставила его.

Кирилл.

Не по званию. Не по рангу. Не по должности. Просто потому, что без него… без него она не знала, сможет ли дышать после того, как всё это кончится. Если вообще захочет.

Его долг — жить.

Не потому, что он лучше других. Не потому, что его жизнь ценнее жизни солдата из шестой палаты. А потому, что он — тот, кто нужен ей. Кто нужен там, за стенами Осовца, в том мире, куда она не была уверена, что попадёт сама.

Её долг — любой ценой сохранить ему эту жизнь.

Даже ценой уничтожения их общего прошлого. Даже ценой того, что он возненавидит её за этот выбор. Даже ценой собственного безумия.

Она подняла глаза от списка.

В лазарете всё так же стонали, кашляли, молились. Смерть не знала, что крепости приказано сдаться. Она продолжала свою работу — так же неумолимо, как Ли Цзи — свою.

Её война получила новую, самую страшную цель.

Она больше не сражалась за победу. Не сражалась за крепость. Не сражалась за Россию.

Она сражалась за право организовать собственную капитуляцию.

За то, чтобы сделать это чисто. Без паники. Без лишней крови. Без тех самых пулевых ранений в спину, которые она так тщательно подсчитывала последние недели.

Она должна была вывести их — тех, кто ещё мог идти — через кольцо, которое вот-вот сомкнётся. Она должна была оставить тех, кто не мог. Она должна была сохранить его.

И она сделает это.

Потому что другого выхода не было. Потому что если бы он был — она бы нашла. Потому что она — Ли Цзи — не умела отступать от того, что считала правильным, даже когда правильного уже не осталось.

Только неизбежное.

Она сложила список, убрала в карман передника и поднялась.

За окном снова кружил немецкий разведчик. Ей показалось, или он стал ниже? Ближе? Наглее?

Она посмотрела на него — спокойно, без ненависти.

— Смотри, — прошептала она одними губами. — Смотри. Это ещё не конец. Исход — да. Но не конец.

И пошла готовить лазарет к последнему, самому страшному дню.

По крепости передали приказ: всему офицерскому составу собраться у штаба через час. Без опозданий. Форма — парадная, насколько это было возможно в условиях осады.

Весть разнеслась мгновенно — быстрее, чем мог бы добежать любой вестовой. По казематам, по траншеям, по артиллерийским дворам. Офицеры бросали карты, доделывали обходы, на ходу застёгивали кителя и поправляли ремни.

Никто не знал, зачем их собирают. Но все чувствовали.

В воздухе висело напряжение — густое, тяжёлое, как смог над заводским районом в безветренный день. Оно заполняло лёгкие, оседало на языке металлическим привкусом, заставляло сердца биться чаще, а мысли — сворачивать в те стороны, куда лучше бы не сворачивать.

Все чувствовали: сейчас произойдёт что-то важное.

Что-то, что переменит всё.

Штабной двор был тесным для такого количества людей. Офицеры стояли плотно — плечо к плечу, в несколько рядов. Разные: молодые подпоручики с ещё необстрелянными глазами и седые полковники, прошедшие не одну кампанию. Артиллеристы, пехотинцы, сапёры, интенданты. Все, кто ещё держал оборону этой умирающей крепости.

Разговоры стихли сами собой. Никто не шутил. Никто не курил. Стояли молча, глядя на дверь штаба, откуда должен был выйти генерал.

Ли Цзи стояла чуть в стороне — не в строю, не среди офицеров, но и не отдельно. Как старший медицинский чин она имела право присутствовать. Но она не стремилась быть в первых рядах. Она выбрала место у стены, где можно было видеть всех — и оставаться незамеченной.

Её лицо было непроницаемой маской.

Та же самая маска, что она надела, выходя из подсобки. Ледяная. Спокойная. Та, за которой ничего нельзя прочитать. Только новый, жёсткий излом губ и тяжесть во взгляде, которую могли заметить лишь самые внимательные.

Она смотрела не на дверь.

Она смотрела на него.

Дверь штаба открылась.

Генерал Бржозовский вышел на крыльцо — медленно, тяжело, как человек, который несёт на плечах не погоны, а весь этот чугунный небосвод, что давил на Осовец последние месяцы. Он был в полной парадной форме — при орденах, при шашке. Но форма висела на нём мешком, а ордена казались лишними, почти насмешливыми.

Его лицо было старше на десять лет.

Глубокие морщины пролегли там, где ещё неделю назад были только складки уставшего, но живого человека. Глаза ввалились. Кожа приобрела землистый оттенок. Он выглядел так, будто не спал не одни сутки — а все эти месяцы, с первого дня осады.

Он не смотрел в глаза своим офицерам.

Он смотрел поверх них — в стену, в небо, в пустоту. Куда угодно, только не в эти десятки пар глаз, полных надежды, тревоги и последнего, умирающего доверия.

Его голос — обычно громовой, командирский, перекрывавший гул канонады, — теперь был глухим и надломленным. Таким голосом читают отходную по усопшим.

Он зачитал приказ Ставки.

Слова падали, как удары молота.

Не быстро. Не медленно. С той жуткой, размеренной чёткостью, которая не оставляет места для надежды. Каждое слово — кирпич в стену, которая вот-вот рухнет на всех них.

«…ввиду стратегической невозможности дальнейшей обороны…»

Первый удар. Кто-то вздрогнул.

«…приказываю гарнизону оставить крепость Осовец…»

Второй. Тишина стала ещё плотнее. Казалось, воздух можно было резать ножом.

«…предварительно уничтожив всё, что не может быть вывезено… артиллерию — взорвать, запасы — сжечь, укрепления — привести в негодность…»

Третий. Четвёртый. Пятый.

Среди офицеров стояла гробовая тишина.

Такая, какая бывает только на кладбище. Или на поле боя — после того, как отгремел последний залп, и ты понимаешь, что выжил, но это почему-то не приносит радости.

А затем тишину разорвали.

Возгласы неверия. Кто-то выкрикнул: «Не может быть!» — и голос его сорвался на фальцет. Возгласы гнева — короткие, хлёсткие, как удары хлыста: «Предательство!», «Продали!», «За что?!». Возгласы отчаяния — низкие, рвущиеся из самой глубины, те, что не стыдно назвать мужскими рыданиями.

Кто-то плакал, отвернувшись к стене, пряча лицо в рукаве шинели. Кто-то кричал, бросая в сторону крыльца слова, за которые в другое время получил бы трибунал. Кто-то просто стоял, открыв рот, и не мог вымолвить ни звука — только смотрел, смотрел, смотрел…

Генерал не пытался их успокоить. Не крикнул «Молчать!», не призвал к порядку. Он стоял на крыльце, опустив голову, и ждал. Потому что понимал: он не имел права лишать их этой минуты. Самой страшной минуты в их жизнях.

Ли Цзи не двигалась.

Она стояла у стены, вжавшись спиной в холодный кирпич, и смотрела.

Но не на Бржозовского. Не на кричащих офицеров. Не на того, кто плакал в углу.

Её взгляд был прикован к Кириллу.

Он стоял во втором ряду — прямой, неподвижный, как скала. Не пробился вперёд, не отступил назад. Просто замер там, где стоял, когда генерал начал читать.

Она видела, как он слушает приказ.

Вот его лицо — спокойное, сосредоточенное, инженерное лицо человека, привыкшего иметь дело с цифрами, чертежами и бетоном. Вот оно начинает меняться — не резко, не сразу, а постепенно, как если бы кто-то медленно поворачивал рубильник, пуская ток по оголённым проводам.

Он не рвал на себе воротник. Не кричал. Не бил кулаком в грудь.

Он замер.

И по его лицу, обращённому к генералу, пробежала тень самых разных чувств — сменяющих друг друга так быстро, что невозможно было уловить момент перехода.

Шок — когда первые слова приказа ударили по сознанию, но разум ещё не успел их переварить. Боль — когда они дошли до сердца, до того самого места, где жила эта крепость, эти люди, эта жизнь. Горечь — когда он понял, что всё, что они строили, защищали, за что умирали, — всё это приказано уничтожить своими же руками.

Ли Цзи смотрела на эту смену эмоций — и внутри у неё всё сжималось.

Она знала, что он чувствует. Потому что сама прошла через это час назад. В подсобке. У стены. В одиночестве.

Но сейчас она видела нечто другое.

Потому что эмоции на его лице не исчезли. Они не растаяли, не рассеялись, не ушли в небытие. Они прошли — сквозь него, сквозь шок, боль и горечь — и на выходе осталось только одно.

Мрачная, стоическая решимость.

Та самая, что отличает настоящих солдат от истериков и паникёров. Не «я выживу любой ценой». Не «я отомщу». А просто — «я сделаю то, что должен. А потом будь что будет».

Его лицо окаменело. Губы сжались в тонкую нитку. Глаза — серые, холодные, как балтийская вода в ноябре — смотрели куда-то сквозь генерала, сквозь штаб, сквозь саму эту минуту.

Он принял приказ.

Он не согласился с ним. Он его не одобрил. Он, возможно, возненавидел его всем своим существом. Но он принял. Потому что другого выбора у него не было. И потому что отказываться от приказа сейчас — значило предать тех, кто ещё жив. Тех, кого ещё можно спасти.

Ли Цзи перевела дыхание.

Она боялась, что он сломается. Что она увидит в его глазах ту пустоту, которую видела в глазах солдат с простреленными спинами. Что он станет одним из тех, кто больше не хочет жить.

Она ошиблась.

Он стал другим. Не сломанным — закалённым. Не пустым — наполненным. Чем-то новым, страшным, но живым.

Она отвернулась. Сделала вид, что поправляет косынку. На самом деле — просто чтобы никто не увидел, как дёрнулся уголок её губ.

Не улыбка. Нет. Скорее — облегчение. Горькое, скудное, почти незаметное. Но — облегчение.

Он выдержит. А значит, и она выдержит.

Вокруг всё ещё кричали, плакали, требовали объяснений. Но Ли Цзи уже не слышала их. Она смотрела на Кирилла — и впервые за этот час ей показалось, что дышать стало чуть легче.

Всего на один вдох.

Потом она снова надела маску и вернулась в лазарет — готовить список эвакуации. Тот самый список, где первой строчкой стояло его имя.

Она смотрела на него — и понимала.

Понимала то, что, возможно, не могли понять другие офицеры, всё ещё выкрикивающие проклятия в адрес Ставки и генералов. Понимала то, что сам Бржозовский, стоя на крыльце с опущенной головой, возможно, чувствовал, но не мог выразить.

Кирилл принимал этот приказ не как предательство.

Он не видел в нём удара в спину — хотя имел на это полное право. Он не кричал о проданной крепости, не рвал на себе волосы, не требовал объяснений.

Он видел в приказе другое.

Последний, самый страшный долг.

Если уж крепость должна умереть — а она должна была, это стало ясно ещё тогда, когда Ли Цзи начала считать пулевые ранения в спину, — то он, её создатель и защитник, должен стать её могильщиком.

Не кто-то со стороны. Не сапёры, которых пришлют из тыла. Не немецкие снаряды, которые сделают своё дело рано или поздно.

Он сам.

Тот, кто чертил её планы. Кто проверял каждый шов, каждый стык, каждый пулемётный мешок. Кто знал каждую трещину в бетоне, каждую сырую стену, каждый слабый угол. Тот, кто называл её не «объектом № 6» и не «укреплённым районом», а просто — «моя крепость».

Он должен был уничтожить её своими руками.

Это был единственный способ сохранить ей верность до конца. Не дезертировать в последний момент. Не отвести глаза, когда взлетят на воздух стены, которые он строил. А самому вставить запал. Самому повернуть рубильник. Самому смотреть, как рушится его мир — кирпич за кирпичом, каземат за казематом, день за днём, прожитым здесь.

Ли Цзи знала это чувство.

Она сама только что пережила нечто похожее — когда поняла, что её долг теперь не спасать, а сортировать. Отбирать, кому жить, а кому остаться под этими сводами навсегда. Быть не целительницей, а палачом — пусть и невольным, пусть по приказу, пусть ради высшей справедливости, но палачом.