Сценарий к фильму. Приключения мальчика Кеши

ЗВУКОВОЙ ДИЗАЙН МЕНЯЕТСЯ: мир глохнет, становится гулким, будто через воду. Рот старушки продолжает двигаться, но слова – искажённые, далёкие, будто крик через стеклянную стену.

Кеша стоит, рот открыт, парализован. Глаза наполняются слезами – не от ругани, а от ужаса собственного молчания. Тело предало. Слова бросили.

Старушка уходит, бормоча про жуков, детей и падение нравов. Кеша стоит один в подъезде. Пытается произнести своё имя.

К-к-к-к.

Не может.

ВЗРОСЛЫЙ КЕША (З.К.)

Нет, не зайка. Заика. Им я стал приблизительно в пять лет. Всё произошло слишком стремительно. Началась ещё одна новая страница в моей жизни. Новая ноша на мою душу и разум. Такая, что будет следовать за мной повсюду. Как тень с собственными планами.

СМЕНА КАДРА:

Сцена 12. Нат. Автобусная остановка / дорога на Сертякино – день (1990)

ТИТР: «Лето 1990 года.»

КЕША (5) и его друг РОМА (7) стоят на автобусной остановке. Рома – бесспорный лидер: выше, смелее, с неизменной коростой на коленке и уверенностью человека, которому уже давно семь. Кеша смотрит на него снизу вверх с абсолютным доверием.

РОМА

За соседней деревней – гороховое поле. Огромное. Ешь – сколько хочешь. Никто не сторожит. Просто растёт себе.

КЕША

(глаза как блюдца)

Бесплатный горох?

РОМА

Бесплатный. Горы. Поехали.

Они смотрят друг на друга – два пацана с пустыми карманами и полными головами фантазий. Автобусная остановка изрисована граффити: кто-то написал «Ельцин = вор», а ниже, помельче – «А мы разве не все?»

КЕША

(читая граффити, не понимая)

А это чё значит?

РОМА

Это значит, что взрослые – чудные. Поехали, автобус идёт.

Они садятся в дребезжащий автобус. ВОДИТЕЛЬ косится на них – двое мальчишек без взрослых – но ничего не говорит. Россия, 1990 год. Дети гуляют сами.

Едут двадцать минут, прижавшись носами к пыльному стеклу, глядя, как пригород сменяется полями и берёзовыми рощами.

Сцена 13. Нат. Гороховое поле, село Сертякино – день

Выходят на деревенской остановке. Идут по грунтовке, обсаженной одуванчиками. Поворот – и перед ними:

ОГРОМНОЕ ГОРОХОВОЕ ПОЛЕ до горизонта. Зелёное, бескрайнее, переливающееся в мареве. Стручки висят тяжёлые, лопающиеся от спелости. Гудят пчёлы. Воздух пахнет землёй и солнцем.

У Кеши отвисает челюсть. Это самое прекрасное, что он видел в жизни.

КЕША

(шёпотом)

Рома. Какое огромное. До самого края.

РОМА

(ухмыляясь)

Говорил же. Погнали!

Они заходят в поле. Горох Кеше – по грудь. Он срывает стручок, ломает – горошины молодые, упругие, взрывающиеся сладостью. Сок течёт по подбородку.

МОНТАЖ: Они едят самозабвенно. Зелёный сок на подбородках и рубашках. Набивают стручками карманы. Лежат на спинах между рядами, глядя в бескрайнее синее небо, животы набиты и раздуты. Две крошечные фигурки в океане зелени. Мир прост и щедр и ничего от них не требует.

ВЗРОСЛЫЙ КЕША (З.К.)

Такое лихое чувство свободы, непроходимое ощущение ожидания большого приключения. Вот что может гороховое поле, когда тебе пять. Это чувство – чистая, иррациональная радость от чего-то бесплатного и бескрайнего – я гоняюсь за ним с тех пор. И иногда нахожу.

Сцена 14. Инт. Квартира семьи – вечер

Мать стоит над Кешей, скрестив руки. Карманы до сих пор набиты стручками гороха. Улики неопровержимы и, прямо скажем, зелёные.

Следует порка. Потом – угол. Кеша стоит лицом к стене, нос – в шести сантиметрах от обоев с голубыми цветочками. Карманы вывернуты.

Ему не жалко. Он уже планирует следующую вылазку.

Из спальни доносится приглушённый разговор Матери с Отчимом. «Он ехал в автобусе. Один. С семилетним.» Ответ Отчима – слишком тихий. Потом тишина. Потом включается телевизор – вечерние новости, Горбачёв, что-то про реформы.

Кеша обводит пальцем голубые цветочки на обоях. Если присмотреться, каждый немного другой. Он думает: а горох ещё растёт? Ждёт его?

СМЕНА КАДРА:

Сцена 15. Нат. Двор жилого дома – день (1990)

КЕША (5) стоит у подножия высокой берёзы, задрав голову. Ствол белый, гладкий, ветви широко раскинуты. Рядом – трое СТАРШИХ ПАЦАНОВ (8–9), руки в карманах, излучающих ту особую уверенность мальчишек, которые уже научились быть походя жестокими.

ПАЦАН № 1

Давай. Залезай. Легко. Даже малой справится.

ПАЦАН № 2

Слезать – труднее. Но разберёшься.

КЕША

(решительно, сжав челюсть)

Я всё могу, если захочу.

Он лезет. Первая ветка – легко, руки сильные после турников. Вторая – тянется, нога находит сучок. Третья – подошва скользит, хватается, кора обдирает ладонь, карабкается дальше. Добирается до развилки метрах в двух от земли и садится, свесив ноги. Чудесный вид на двор: площадка, гаражи, хрущёвки до горизонта.

Ухмыляется вниз. Пацаны исчезли. Растворились. Двор пуст. Он один на дереве, в двух метрах от земли, без плана спуска.

Время идёт. Живот бурчит. Солнце смещается. Внизу пробегает собака, наверх не смотрит. Кричать? Ни за что. Он мужчина, а не тётка базарная. Подождёт. Кто-нибудь придёт. Наверное.

Внизу пробегают ДРУЗЬЯ, гоняя мяч.

ДРУГ

(подняв голову, в восторге)

Эй, ворона! А где твой кусочек сыра?

Пауза. Кеша понимает – басня Крылова, ворона и лисица. Он – ворона. Дерево – его глупость. Сыр – его достоинство.

КЕША

(гордость трескается)

Можешь… маму позвать?

МАТЬ прибегает, запыхавшаяся. За ней – ЗДОРОВЕННЫЙ СОСЕД (за 30, из тех мужиков, что открывают банки всему подъезду и чинят батареи без просьб). Он тянет руки и снимает Кешу с дерева, как спелое яблоко.

Мать ставит Кешу на землю. Стряхивает кору с куртки. Вытаскивает листик из волос. Смотрит на него. Он напрягается, готовясь к разносу всей жизни.

Она обнимает его. Крепко. Долго. Его лицо, прижатое к её пальто, проходит путь от страха через удивление к чему-то тёплому и безымянному.

СМЕНА КАДРА:

Сцена 16. Нат. Разные локации – день (1990–1996) – монтаж

Стремительный МОНТАЖ Кешиных травм. Фоном – бодрая советская детская музыка, которая с каждой новой травмой звучит всё ироничнее:

– Кеша падает спиной с металлической лестницы на площадке. Спина ударяется о землю. Он лежит, перехватив дыхание, глядя в небо. Проплывает облако в форме зайца. Встаёт. Отряхивается. Идёт домой есть блины.

– Кеша слетает с карусели на полном ходу и приземляется на доску с гвоздями. ПЯТЬ проколов в заднице. Его ВОПЛЬ разносится по всей площадке, вспугивая голубей. Мать вытаскивает гвозди из его плоти на кухонном столе, пока он закусывает деревянную ложку.

– Кеша падает с дерева – другого дерева, повыше. Вывих левой руки. Скрывает травму, засунув руку в куртку по-наполеоновски. Держит маскировку ТРИ ДНЯ – лишь бы не отменили летний лагерь.

– В санатории Кеша пытается впечатлить трёх ДЕВОЧЕК, перемахнув через перила беседки. Нога цепляется. Он с размаху летит на левую руку. ОПЯТЬ. Просыпается в гипсе, окружённый теми же тремя девочками, которые теперь его жалеют. Не то внимание, на которое он рассчитывал.

– НЕМЕЦКАЯ ОВЧАРКА хватает его за левую кисть. Зубы впиваются. Из раны торчит толстая жёлтая нитка – мышечное волокно. Кеша разглядывает его с научным любопытством.

ВЗРОСЛЫЙ КЕША (З.К.)

Моя левая рука начинала подозревать, что я её не люблю. Справедливости ради – рука была права. С тех пор мы помирились.

СМЕНА КАДРА:

Сцена 17. Инт. Лифт жилого дома – день (1991)

Старый советский лифт с большими деревянными складными дверями. Краска облупилась узорами, похожими на карты воображаемых стран. Свет мигает. Пахнет сырым бетоном, старой капустой и чьим-то советским одеколоном.

КЕША (6) и его ДРУГ САША (7) заходят внутрь. Закрывают наружную металлическую дверь, но внутренние деревянные створки оставляют ОТКРЫТЫМИ. В щель виден бетонный лифтовой колодец – тёмный, бездонный, гудящий невидимыми механизмами.

САША

Руки в стороны. Упирайся в стенки. Вот так. Ладони плоско.

Показывает: ладони плашмя к стенам лифта. Кеша копирует – маленькие руки едва достают.

САША

Теперь подними ноги. Обе. Одновременно.

Оба мальчика ПОДНИМАЮТ НОГИ. Повисают, упёршись руками, болтая ногами. Датчик веса считает кабину пустой. Лифт ждёт вызова.

САША

(кричит вверх по шахте)

КОЛЯ! ЖМАКНИ КНОПКУ!

Где-то сверху нажимают кнопку. Лифт ДЁРГАЕТСЯ вверх. Арматура, бетон, тросы – всё МЕЛЬКАЕТ в сантиметрах от болтающихся ног. Стробоскопическое, головокружительное мельтешение серого и чёрного. Ветер бьёт снизу по шахте, треплет волосы.

Мальчишки СКАЛЯТСЯ. Все зубы наружу. Глаза дикие. Мигающий свет заставляет их лица появляться и исчезать, как призраки. Это лучший аттракцион в Советском Союзе, и никто о нём не знает, кроме них.

Лифт останавливается. Они опускают ноги. Переводят дух. Переглядываются.

КЕША

(задыхаясь, ухмыляясь)

Ещё?

САША

Ещё.

Поднимают ноги. Датчик обнуляется. Кто-то жмёт кнопку. Лифт ПАДАЕТ. На этот раз быстрее. Кешин живот буквально подлетает к горлу. Он хохочет – дикий, неуправляемый, пятитревожный хохот, который гулко разносится по шахте.

Они проделывают это ещё пять раз. Когда наконец вываливаются в коридор, руки трясутся, а улыбки могли бы осветить весь дом.

ВЗРОСЛЫЙ КЕША (З.К.)

Когда появились эти современные лифты с автоматическими дверями, родители повсюду вздохнули с облегчением. Игра в лифт закончилась. Но что бы я отдал за ещё одну поездку в этой грохочущей, ужасающей, великолепной машине. Только одну.

СМЕНА КАДРА:

Сцена 18. Нат. Тоннель под мостом – день (1992)

Бетонный тоннель под автомобильной эстакадой. По дну течёт мелкий ручей, несущий листья и фантики из цивилизованного мира наверху. КЕША (7) и ТРОЕ ДРУЗЕЙ заходят вброд – вода по колено, в руках дешёвые советские фонарики.

ДРУГ № 1

Тут раки есть. Здоровенные. Мой брат одного поймал – с ладонь.

КЕША

(вглядываясь в темноту)

А как ловить-то?

ДРУГ № 1

Просто хватаешь. Быстро. Пока не щипнул.

Бредут глубже. Тоннель сужается. Наверху гудит трасса – бесконечная гроза, которая не стихает. Лучи фонариков пляшут по замшелым стенам, выхватывая странные тени и капающие трубы.

Кеша замечает движение. РАК – ржаво-бурый, панцирный – пятится в щель. Кеша суёт руку. Рак ЩИПЛЕТ палец.

КЕША

АЙ!

Отдёргивает руку – рак висит, вцепившись в указательный палец, как сердитое украшение. Пацаны взрываются хохотом. Кеша трясёт рукой. Рак держится. Ещё больше хохота.

ПОЗЖЕ: Сидят в тоннеле – мокрые, замёрзшие, абсолютно довольные, – соорудив маленькую плотину из камней поперёк ручья. В запруде мечутся мальки.