Суровая расплата. Книга 2: Война среди осени. Расплата за весну

– Мне нужно подумать, – сказал он, кивнув Лиат и ее сыну. – Я скажу, чтобы вам приготовили комнаты. Будете жить здесь, во дворце.

– У нас не так много времени, – тихо напомнил Маати.

– Знаю, – ответил Ота. – До завтра я решу, как нам поступить. Если Семай – тот, кто нам нужен, мы повторим все снова, при нем. А потом… посмотрим, что изменится, и поступим, как должно.

Лиат приняла позу благодарности. Спустя удар сердца ее движение повторил Найит. Ота лишь махнул им рукой. Он слишком устал для церемоний. Слишком много вопросов предстояло ему решить.

Когда Маати, Лиат и Найит ушли, Ота приблизился к жене, облокотился на перила балюстрады и стал смотреть на город, погрузившийся в ранние сумерки. Столбы дыма поднимались над позеленевшими медными крышами кузниц. Гигантские каменные башни, словно колонны, тянулись вверх, к синему куполу небес. Киян бросила с балкона миндальный орешек. Чернокрылая птица нырнула вниз и поймала его прямо в воздухе. Ота тронул жену за плечо; она с улыбкой обернулась, будто не ожидала увидеть его рядом.

– Как ты, любовь моя? – спросил он.

– Это мне надо спрашивать. Наши гости… принесли дурную весть.

– Знаю. А Маати все еще ее любит.

– Любит их обоих. По-разному, но обоих.

Ота изобразил позу согласия.

– Ты хорошо ее знаешь, – сказала Киян. – Как думаешь, любит ли она его?

– Когда-то любила. А сейчас – не знаю. Много лет с тех пор прошло. Мы все изменились.

Ветерок пахнул дымом и далеким дождем. Стало прохладно, и руки у Киян покрылись мурашками. Он захотел развернуть ее к себе, ощутить вкус ее губ, хоть ненадолго забыть обо всем, кроме простого счастья. Ему отчаянно хотелось заслониться от остального мира. Она улыбнулась, будто прочла его мысли, но он не тронул ее, а она не подвинулась ближе.

– Что собираешься делать? – спросила Киян.

– Рассказать Семаю, отправить посыльных на запад. Разведать, что можно, о положении в Гальте, обратиться к даю-кво. Что еще тут поделаешь? Безумный поэт, склонный к вспышкам ярости, на службе у Верховного Совета Гальта? Хуже не придумаешь.

– Согласится ли дай-кво поступить, как она предлагает?

– Не знаю, – сказал Ота. – Он лучше нас понимает, чего ждать от этого Риаана. Если он уверен, что поэт не способен совершить пленение, пусть попробует и заплатит за ошибку жизнью. Иногда одна смерть – лучший выход, если она спасает мир.

– А если дай-кво не уверен?

– Тогда он подбросит монетку, перемешает фишки или сделает что-нибудь еще. Примет решение. А мы поступим, как он велит, и будем надеяться, что он прав.

Киян кивнула, скрестила руки на груди и устремила пристальный взгляд вдаль, будто хотела разглядеть, что происходит в Гальте. У Оты заурчало в животе, но он не обратил на это внимания.

– Дай-кво убьет гальтов. Направит на них андатов, верно? – спросила она.

– Не исключено.

– Хорошо, – сказала Киян с уверенностью, которая испугала его. – Если этому суждено случиться, пусть случится у них, а не у нас. Тогда ничто не будет угрожать Данату и Эе.

Ота сглотнул. Он хотел встать на защиту невинных жителей Гальта, сказать благородные слова, которыми утешался много лет назад, когда во имя милосердия убил человека. Но прежний Ота исчез, его изменили годы. Годы и черные, живые глаза его детей. В тени грядущего хаоса он должен был стать на сторону Киян. Пусть гроза пройдет где-то далеко. Пусть лучше погибнут многие тысячи гальтских детей, чем один его ребенок. Так говорило сердце, но от этой мысли в груди поселилась щемящая грусть – и чувство собственной ничтожности.

– А как насчет другой беды? – спросила Киян.

Ее голос прозвучал тихо, но жестко, почти негодующе. Ота изобразил вопрос. Киян повернулась к нему. Он совсем не ожидал увидеть страх в ее глазах и от этого сам испугался, как никогда в жизни.

– Что случилось?

Она взглянула на него удивленно и в то же время осуждающе.

– Найит! Ясно, что он не от Маати. Никто в этом не усомнится дольше удара сердца. У тебя есть еще один сын, Ота-кя.

5

Баласар возненавидел грозы, которые в конце весны бушевали в Западных землях. Утро всегда обещало ясную погоду. Смотрители радовались возможности пополнить припасы, а командиры готовились провести учения. К полудню громады облаков собирались на юге и начинали наступление на лагерь. К середине дня ливень уже хлестал вовсю, а в небе полыхали молнии. Так продолжалось шесть дней кряду. На учебном поле хлюпала грязь, дрова для самоходных телег намокли, а воинам, так же как и самому Баласару, порядком надоело бездельничать.

У стража Арена они провели две недели. Войско разбило шатры вокруг крепостных стен, а Баласар и его военачальники разместились в цитадели. Страж, толстый и шумный старик, не хуже Баласара понимал, как опасны волнения в армии, даже если она собралась всего лишь наполовину. Он делал хорошую мину при плохой игре – раз согласился пустить гальтов на свои земли, теперь оставалось только мило улыбаться и ждать, когда они уберутся прочь.

Страж был так добр, что даже разрешил Баласару пользоваться личной библиотекой. Ее окна выходили во внутренний двор. Помещение оказалось маленьким, гораздо меньшим, чем дом Баласара в Гальте или самые скромные покои распоследнего утхайемца. И все-таки благодаря ему каждый получил, что хотел: у Баласара появилось место, чтобы уединиться и подумать, а западники избавились от его присутствия.

Капли дождя постукивали в окна. На краю широкого дубового стола стоял позабытый чайник. Чай в нем остыл и напитался горечью. Баласар снова перевел взгляд на карту. Первой и самой легкой добычей должен стать Нантани. По нему ударят силы объединенного войска – пять полных легионов и наемники, купленные золотом Верховного Совета и обещаниями наживы. Против них город не выстоит и полдня. Затем один легион должен повернуть на север и по суше добраться до Патая, а еще два при поддержке наемников пойдут на Сёсейн-Тан, Лати и Сарайкет. Таким образом, у Баласара останутся два легиона, которым предстоит подняться вверх по реке до Удуна, Утани и Тан-Садара. При этом часть войска расположится на захваченных землях, чтобы поддерживать порядок. Итого восемь городов. Бо́льшая часть Хайема, хоть и наименее важная.

Коул и его воины уже на месте, скрываются в предместьях и лагерях контрабандистов неподалеку от Чабури-Тана. После уничтожения андатов им предстоит разграбить город, захватить корабли и морем отправиться на север, в Ялакет. Там на складах гальтских торговцев ждут своего часа детали паровых двигателей. Остается только собрать их, установить на суда и подняться вверх по реке к селению дая-кво. Затем нужно спешить на север, чтобы до наступления зимы предать огню Амнат-Тан, Сетани и Мати.

Баласар в который раз пожалел, что не может сам повести войска из Чабури-Тана. Судьба мира зависит от того, насколько быстро они сумеют добраться до библиотек и подземелий поэтов. Вот если бы у него нашлось время! Но каждый день сейчас ценится на вес золота. К тому же на Коула можно положиться: он не забывает о подготовке своих людей, пока Баласар в Актоне разыгрывает политика. Лучше оставить положение как есть. И все же…

Баласар провел пальцем по западным равнинам, от Патая до Утани: хорошо бы побольше узнать о дорогах. Школа для молодых поэтов находилась недалеко от Патая. Работа не из приятных, но доверять истребление мальчишек наемникам он не хотел. Слишком важна задача. В этой войне для сострадания не осталось места.

В дверь тихо постучали. Вошел Юстин. В его одежде сочетались алый и синий – цвета командира. Баласар приветствовал его кивком.

– Третий легион уже прибыл?

– Нет, генерал. Они прислали гонца. Будут здесь в конце недели.

– Долго.

– Согласен, генерал. У нас есть еще одно затруднение.

Баласар поднялся и заложил руки за спину. Его так тянуло назад, к планам и картам, словно он был прикован к ним невидимой цепью, однако Баласар считал, что исход битвы решается задолго до боя. Если уж Юстин решил нарушить его уединение, значит вести того стоят.

– Продолжай, – сказал Баласар.

– Поэт. Он опять не заплатил шлюхе, генерал. Сказал, довольно будет и чести с ним переспать. Девчонка разозлилась и плеснула ему в пах горячим чаем. Ошпарила меньшого поэта, как сосиску.

Баласар и Юстин обменялись многозначительными взглядами, и все-таки ни один не улыбнулся.

– Он сможет ехать верхом? – спросил Баласар.

– Через несколько дней все пройдет, генерал. Но он требует казнить девчонку. Половина городских домов утех уже пригрозила поднять цены. А еще они подбивают против нас своих местных клиентов. Я получил сегодня два письма с намеками, что зерно может обойтись нам дороже.

Баласар едва сдерживал гнев.

– А знают ли они, что гальтские войска стоят у ворот города и скоро их станет еще больше?

– Да, генерал. Они еще не решили окончательно насчет цен. Но ведь они гордые. Поэт хочет казнить обычную шлюху, однако это шлюха западников, понимаете? Одна из них.

Задачка не из простых. Баласару не хотелось начинать кампанию ссорой со стражем Арена. Войско еще даже не собралось! Баласар невидящим взглядом уставился в окно.

– Надо поговорить с поэтом.

– Он у себя, генерал. Привести его?

– Нет. Поборемся со зверем в его логове.

– Слушаюсь.

Центральная часть Арена целиком состояла из невысоких построек с толстыми стенами, обмазанными глиной или известью. Из-за постоянных войн между западниками и гальтских набегов дома в крепости напоминали приземистые пни и никогда не поднимались выше четырех этажей. На улицах, даже по соседству с дворцами стража, пахло тухлятиной и нечистотами. Баласар вошел в дом, где находились покои командиров и его собственные комнаты, стряхнул дождевые капли с плаща и сделал Юстину знак подождать. Поднимаясь к поэту, он шагал через три ступеньки. Воины, охранявшие дверь, поклонились ему и отступили в стороны.

Риаан сидел на низкой кушетке. Халат, словно палатка, висел на подпорках-коленях, подол задрался. Лицо поэта горело праведным негодованием: зубы стиснуты, челюсть выпячена вперед. Баласар поклонился и, еще не глядя, понял, что Риаан все это время только и думал о том, что случилось, все больше распаляя свой гнев. Если бы так повел себя один из командиров, Баласар отправил бы его в конный дозор, и тот не вылезал бы из седла, пока не заживут раны. За дурость всегда приходится платить. Однако сейчас Баласар опустился на кушетку напротив поэта и заговорил мягким, сочувственным голосом.

– Я слышал о вашем несчастье, – сказал он на языке хайятских городов. – Сожалею, что это произошло. Могу ли я чем-то помочь?

– Принеси мне сердце этой подстилки! – прошипел Риаан. – Надо было самому ее зарезать прямо на месте. Она захлебнется в своем дерьме за то, что сделала.

Он возмущенно показал на промежность. На лице Баласара не дрогнул ни один мускул. Со всей серьезностью, на которую был способен, он кивнул.

– Но ведь ее казнь вызовет беспорядки. Местные жители и так насторожились. Я мог бы приказать, чтобы ее высекли…

– Нет! Пусть умрет!

– Если бы я мог вступиться за вашу честь иным способом…

Поэт отодвинулся и смерил его ледяным взглядом. «И это, – подумал Баласар, – человек, от которого зависят судьбы мира. Он с радостью ухватился за возможность предать свой народ. Он пожирал новизну Актона и любопытство его жителей, будто медовый хлеб. А теперь вымещает злобу на проститутках и слугах». Баласар еще никогда не видел такого неподходящего орудия. И все же поэт был ему необходим. Он вздохнул.

– Я обо всем позабочусь. И позвольте, высочайший, прислать вам моего личного лекаря. Я не допущу, чтобы такой почтенный человек, как вы, страдал.

– Нельзя было допускать изначально, – сказал Риаан. – Впредь будьте умнее.

– Непременно.

Баласар встал и принял позу, которая, как он надеялся, подойдет для прощания благородного человека с тем, кто выше по положению. Должно быть, он все сделал верно, потому что поэт жестом разрешил ему идти. Баласар с поклоном удалился. Теперь не спеша он спустился по лестнице, раздумывая, что делать. Юстин сидел в общей комнате вместе с тремя другими командирами. Они говорили о поэте. Баласар догадался об этом по внезапной тишине, которая наступила, когда он вошел, и по насмешливым искоркам в глазах воинов. Он приветствовал каждого по имени и, поманив Юстина за собой, вышел.

– Получилось, генерал?

– Нет. Опять себя накручивает. Но попробовать стоило. Надо послать к нему Карлсина с мазью для ожогов. Только пусть оденется прилично. Если придет, как всегда, в лохмотьях, поэт не поверит, что он мой лекарь.

– Я прослежу, чтобы ему напомнили, генерал.

Они вышли на улицу, мощенную серым камнем, и Баласар повернул налево, к дворцам стража, намереваясь вернуться в библиотеку, к своим планам и картам. Юстин шел рядом. Вдалеке заворчал гром. Баласар выругался, и Юстин его поддержал.

– А девчонка, генерал?

Баласар со вздохом кивнул:

– Передай домам утех, чтобы во всем угождали Риаану, а счета присылали мне. Я хорошо им заплачу. Но предупреди, что я все учитываю. Не собираюсь расплачиваться за каждого игрока в хет и каждую уличную девку в Западных землях.

– Выходит, серебра у нас хватает, генерал?

– Будет больше, когда доберемся до Нантани. Если ребята до тех пор немного проголодаются, нам это пойдет лишь на пользу.

Налетевший шквал ударил по ним волной ливня и мелких градин. Баласар как будто и не заметил этого, только слегка повысил голос:

– А девчонку придется убить. Скажи ее хозяину, что я хорошо заплачу за потерянный доход.

Юстин промолчал. Баласар повернул к нему голову и увидел, что лицо воина помрачнело. Генерал недовольно скривил рот:

– Говори.

– Не след это делать.

Баласар взял Юстина под локоть и свернул в крытую галерею. Там не было никого, кроме девочки-торговки, которая смотрела на серую пелену дождя и мутный коричневый ручей, бежавший по краю мостовой. В тележке у ее ног высилась горка зеленых яблок. Баласар выбрал два и бросил девчонке большую медную монету. Увидев низкую скамью, он опустился на нее, кивнул Юстину, чтобы тот сел рядом, и вручил ему яблоко.