Последнее желание мистера Макбрайда

– Надо же! Это же сам Просперо, мастер невозможного! – восклицает он.

Я хмыкаю:

– Вообще-то нет. Больше нет.

Священник пристально смотрит на меня, и я поясняю:

– Когда-нибудь я вернусь к выступлениям. Это же моя работа. Но пока что мне нужно кое с чем разобраться.

– Так вот почему вы здесь, – понимающе кивает отец Джеймс.

Я пожимаю плечами.

– Пойдемте ко мне, – предлагает отец Джеймс, поворачивается, делает несколько шагов и тут же останавливается, словно пораженный некоей мыслью. – Сначала стоит пять минут помолиться. Что-то подсказывает мне, что вам это будет полезно.

Я пытаюсь возразить. Сказать, что не верю в Бога так, как он. На мои молитвы точно не будет ответа. Но отец Джеймс уже повернулся и скрылся из виду, прежде чем я успел что-то сказать. Мне не хочется его обижать, я сажусь на скамью и погружаюсь в среду, которая когда-то дарила такое утешение.

Это место всегда дарило утешение – в десять часов воскресными утрами. Но утешение было относительным. Учитывая все, что я пережил до трансплантации, меня никогда не тянуло к религии. Я считал, что, раз мне осталось мало, глупо тратить время на молитвы о чуде, которое едва ли может случиться. Нужно просто жить. А потом чудо произошло. Но какой ценой! И эта цена определила каждое мгновение моей последующей жизни. И когда я сегодня пришел в церковь, то не за Богом – мне нужен был лишь посланник Божий. Человек, который помог мне найти Мюррея. То есть помог Мюррею найти меня.

Несколько минут я притворяюсь, что молюсь, потом поднимаюсь и подхожу к отцу Джеймсу. Я оказываюсь в небольшом кабинете. Священник заканчивает телефонный разговор:

– Спасибо, Хуан, я очень это ценю… – Отец Джеймс кладет трубку и улыбается мне: – Я рад, что вы здесь. Я часто думал, что с вами случилось… после… – Он следит за моей реакцией. Хочет понять, что я чувствую. Но я много часов тренировал стоическое выражение лица – не меньше, чем свои фокусы. В конце концов священник продолжает: – Конечно, я слышал о вашей карьере. Но я имею в виду личное. Как у вас с личной жизнью?

– Личного у меня немного, – отвечаю я. – Наверное, поэтому я сейчас здесь.

Отец Джеймс изо всех сил пытается пробить мою броню непроницаемости, а потом говорит нечто самое удивительное и точное, что только можно сказать:

– Вы чувствуете пустоту? Или вину?

Если бы моя челюсть в буквальном смысле рухнула на пол, это удивило бы меня меньше, чем его слова. Откуда он мог знать о пустоте, пожиравшей меня с того момента, когда на моем последнем выступлении опустился занавес? И о чувстве, не оставлявшем меня каждый день жизни, о чувстве, что это Тиган должна была жить. Не я. У меня было больное сердце. Я должен был умереть. Но Тиган… Тиган была идеальной. Это она должна была двадцать лет делиться своим совершенством с миром. А я украл у нее эту возможность.

Отец Джеймс смотрит на меня, и я буквально ощущаю, что он слышит каждое слово, звучащее в моей душе. Он грустно кивает:

– Боюсь, мне нечего сказать, чтобы утешить вас. Я видел немало душевной боли и прекрасно знаю, что слова не обладают такой силой. По крайней мере мгновенной. Но помочь все же можно. Ваш старый друг нашел это, пока не стало слишком поздно.

– Мюррей?

– Да, Мюррей.

– И что же он нашел?

Отец Джеймс наклоняется, пристально глядя мне в глаза:

– Цель.

Я качаю головой. Именно об этом Мюррей писал в дневнике. Но как человеку найти цель? Я потратил кучу времени и сил, сосредоточившись на достижении одной всеобъемлющей цели. Я даже не знаю, кто я без нее. Это цель?

– А сбор денег для бездомных? Вы же занимались этим все эти годы, верно? И это стало для вас целью жизни? Почему бы не продолжить, если это важно для вас?

Я изо всех сил пытаюсь сдержать гнев, но мне не удается.

– Это было важно, потому что таким было пятое желание Тиган. Я знаю, что должен был делать это для нуждающихся и бедных, но все было не так. Я делал это для Тиган. Только для Тиган. Теперь, когда я собрал столько, сколько она хотела, все изменилось.

Молчание для отца Джеймса привычнее, чем для меня, и он позволяет тишине окутать кабинет.

– Все изменилось, – в конце концов повторяю я.

– Конечно, – кивает отец Джеймс. – Такова жизнь.

– Но я не хочу, чтобы она менялась. Я не хочу двигаться дальше или искать другую цель.

– Чего же вы хотите, Джейсон?

– Я хочу вернуться назад, туда, где мне было десять. Где Мюррей возил меня повсюду – и отвез в Чикаго. Где Тиган запулила мяч в сад ворчливой старухи; где ей было тяжело, но она могла позвонить мне. И где мы смеялись. Я не хочу, чтобы это менялось.

– Но все уже изменилось…

Не знаю, откуда взялись эти слова, но я говорю:

– Тогда я не хочу быть здесь! – Словно слова эти жили внутри меня все это время, и я просто не в состоянии был и дальше удерживать их в темных закоулках своего разума. – Мне позволили жить, хотя не должны были. Но что, если я не хочу жить? Что, если я хочу, чтобы жила Тиган? Почему так нельзя?

– Мы не можем изменить прошлое, Джейсон.

– Может быть, и нет. Но, если я не могу вернуть прошлое, может быть, я не хочу будущего.

Отец Джеймс хмурится. Я не понимаю, злится он или печалится. Наверное, сейчас он скажет, какой я неблагодарный. Скажет, что я должен благодарить Бога за каждый день жизни. Что у меня нет права на такие чувства. Но он говорит совсем другое:

– Странно, верно? Странные чувства подбрасывает нам жизнь. Иногда в них нет смысла, но от этого они не становятся менее реальными. И уж точно менее сильными. – Священник откидывается на спинку кресла и устремляет взгляд вверх. Через несколько мгновений он вновь смотрит на меня: – Вы не убивали Тиган. Вы должны это понять.

– Но она не должна была ехать в дождь… Она сделала это только ради меня!

– И она делала множество разных вещей в другие моменты. Это был несчастный случай. И вы не были причиной этого несчастного случая. Да, в результате этого вы выжили, но несчастный случай произошел не по вашей вине. Ваша жизнь – это благословение. Серебряная ложка.

Я поднимаюсь, чувствуя, что в душе что-то зарождается. Знание. Определенность.

– В этом вы ошибаетесь, – говорю я. – Я выжил потому, что она умерла. Только потому, что она умерла! – Я трясу головой, чувствуя, как в груди разгорается знакомый жар. – Как бы кто ни пытался это объяснить, принять это невозможно. Не знаю, смогу ли я и дальше жить с этим.

* * *

Я оставляю отца Джеймса в его кабинете и ухожу, не представляя куда. Я приехал в родной город в поисках чего-то, но не понимаю чего. Цели, как сказал отец Джеймс? Как хотел Мюррей? Возможно. Но я не нахожу ее. И никто не в состоянии помочь мне.

Выходя из церкви, я вижу в углу множество свечей и останавливаюсь. Не могу поверить, что Бог велел мне жить, а Тиган умереть. Не верю, что это часть некоего грандиозного плана и теперь мне нужно лишь каждое воскресенье ходить в церковь, молиться, и все пойдет так, как и должно.

И все же меня почему-то тянет к этим свечам.

Я подхожу ближе. Выглядит удручающе. Горит лишь четверть свечей. Остальные кажутся никому не нужными и лишь усиливают мрак, окутывающий нишу. Я смотрю на одну незажженную свечу, гадая, о чем следует молиться. Не будет ли эгоизмом молиться об обретении смысла жизни? Причины жить? Ведь я не молился уже много лет… Хотя ответа у меня нет, но я нахожу на небольшой полочке зажигалку, щелкаю и касаюсь огоньком темного фитиля. Мягкий свет свечи согревает мое лицо.

– Что вы загадали?

Голос за спиной звучит так неожиданно, что я роняю зажигалку. Резкий звук эхом отдается от каменных стен пустой церкви. Я прищуриваюсь и с трудом вижу на третьем ряду стульев перед свечами силуэт девочки. Надо же, я совершенно ее не заметил.

– Извините, – говорю я. – Вы меня напугали.

Девочка не отвечает. Пауза затягивается. Наконец она произносит:

– Я спросила, что вы загадали…

Она словно ждет ответа.

– Видите ли, – собираюсь с мыслями я, – это долгая история.

Девочка пожимает плечами. Она поднимается, подходит к свечам, подносит указательный палец к одной из них:

– Это моя свеча. Я хочу остаться в Америке. Чтобы меня не выслали.

– Выслали?

Девочка смотрит на меня большими карими глазами, и я пытаюсь понять, сколько ей лет. Может, десять? Столько же было мне, когда я встретил Мюррея. И я сразу же чувствую симпатию к девочке. У нее красивые темные волосы. Даже в свете свечей я вижу, что кожа у нее более смуглая, чем у меня. А в лице явственно видны латиноамериканские черты. На поясе у нее сумка. Когда свечи освещают ее фигуру, я вижу на ее рубашке красные, белые и синие полосы и звезды. Ее рубашка – американский флаг.

– Я люблю истории, – говорит девочка, и я замечаю, что у нее нет акцента. Похоже, она выросла в Штатах.

Я пытаюсь разобраться, о чем она говорит. У меня нет с собой никакой книги. Почему вдруг она решила сказать, что любит истории?

– Вы сказали, что ваше желание – это долгая история, – поясняет девочка. – Я люблю истории.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

– Не знаю, как это работает, но мне кажется, свечи – это молитвы, разве нет? Разве это желания?

Честно говоря, я маловато знаю о молитвах. А вот о желаниях…

– Одно и то же, – пожимает плечами девочка.

Мне хочется возразить, но я сдерживаюсь. Кроме того, может, она и права.

– Так что там с вашей историей? – спрашивает девочка.

Интересно, почему ей так хочется узнать мое желание, молитву или историю? Но так вышло, что я узнал ее желание – а теперь просто должен рассказать ей про свое.

– Что ты хочешь узнать? – спрашиваю я.

Она устраивается на первой скамье, словно готовясь к долгому рассказу. В глазах ее поблескивают огоньки свечей.

– Только хорошее, наверное…

Я хмыкаю. Интересно, что в моей истории можно назвать «хорошим»?

– Однажды я встретился со старым человеком, и мы подружились. Несмотря на огромную разницу в возрасте.

– Он был таким же старым, как вы сейчас?

– Намного старше. – Я стараюсь не обижаться на ее скептический взгляд. Помолчав, я добавляю: – Все случается не так, как мы ожидаем… Наверное, я пожелал… – Я пытаюсь вспомнить, что именно желал, зажигая свечу. – Наверное, я желал обратить время вспять.

– Но это невозможно, – качает головой девочка. – Почему вы пожелали невозможного, если знали, что желание не исполнится? Вы даром потратили желание, вам не кажется?

– Да, – киваю я.

Я не говорю, что вся моя жизнь потрачена даром. По крайней мере, в сравнении с тем, какой могла бы быть жизнь Тиган. Тиган наверняка собрала бы деньги для бездомных и нашла бы лекарство от рака или что-то в этом роде.

Ладно, может быть, это и преувеличение. И все же мне никогда не узнать, что она сумела бы сделать. Я никогда не узнаю, чего она достигла бы, потому что я украл у нее эту возможность. Но девочке не нужно этого знать.

– И что было бы по-другому? – спрашивает она.

– Что?

– Концовка. Вы сказали, что все сложилось иначе, чем вы думали. Как?

Я не представляю, кто эта девочка, почему такая маленькая девочка оказалась одна в церкви. И почему она задает столько вопросов. Но с удивлением замечаю, что мне давно ни с кем не было так комфортно. Ни с кем после Тиган. И даже если это смешно, я рассказываю ей все.

– Дело в моем сердце, – говорю я. – Вообще-то оно не мое…

Девочка смотрит на меня с изумлением:

– А чье же?

– Девочки по имени Тиган. Тиган Роза Мэри Атертон. Когда я был в твоем возрасте, она была моей лучшей подругой.

– Какие глупости, – бормочет девочка, украдкой поглядывая на мою грудь. – Как вы могли получить ее сердце? Как же она живет без сердца? Вы с ней поменялись?

– Все гораздо хуже. Она умерла, совершенно неожиданно. Очень давно. А я был болен, и мне было нужно сердце. Когда она умерла, я получил ее сердце.

Девочка с изумлением смотрит на мою грудь. Я буквально слышу, как крутятся шестеренки ее мозга.

– Так можно? Можно взять чье-то сердце?

– Странно, понимаю.

– Значит, это удача. – Девочка трясет головой, словно сказала что-то глупое. – Для вас, конечно. Не для нее.

– Да. – Я усмехаюсь – невинность девочки меня забавляет, но ее откровенность причиняет боль. – К сожалению, когда такое случается, сердце живет недолго.

– О-о-о! Значит, когда-нибудь вы снова сможете получить сердце другого человека? И сколько сердец у вас будет, прежде чем вы умрете?

– Только одно, – снова усмехаюсь я. Интересно, не то же ли самое испытывал Мюррей, общаясь со мной? Интерес. Близость. Изумление. Отцовские чувства. – Ну вообще-то два, если считать то, с каким я родился. Но я никогда не стану избавляться от сердца Тиган. Я просто не могу с ней так поступить.