Слуга Государев 9. Империя

***

Запорожская Сечь.

20 февраля 1685 года

А далеко на юге, за сотни верст от снежной Москвы, дико бурлила Запорожская Сечь.

Казалось, случилось невозможное. Бесконечные, кровавые распри между казацкими старшинами, которые всю жизнь мнили себя великими политическими фигурами, но на деле раз за разом оказывались лишь пешками на шахматных досках соседних империй, подходили к своему жуткому, закономерному финалу. Днепр жадно глотал кровь бывшего гетмана Самойловича и его незадачливых приспешников.

Кто-то успел сбежать, как узнал, к чему идет дело. Немало все же было и тех, кто считал, что столь мощная заявка православной России на доминирование в регионе – это к лучшему. Иные были повязаны боевыми подвигами с русским воинством. Раскол... он был в головах людей, но все же большинство казацких малоросских элит, посчитав момент удачным, решились...

В просторной, жарко натопленной хате стоял густой дух застолья. На грубо сколоченном столе громоздились блюда с истекающей жиром бужениной, толстыми шматами подкопченного сала, небрежно порубленным репчатым луком и огромными, пышущими жаром караваями хлеба. И, разумеется, во главе стола царила она — объемистая стеклянная бутыль с мутноватой, крепкой, как удар кистенем, горилкой.

Казалось бы, казаки — люди исключительно вольные, больше жизни ценящие свою знаменитую степную свободу. Но прямо сейчас за этим пиршественным столом им безмолвно и покорно прислуживали люди, воли напрочь лишенные. Молодые, испуганные дивчины и парни постарше, затравленно ловили каждое слово, каждый жест нового хозяина положения.

Юрий Богданович Хмельницкий сидел во главе стола и выглядел донельзя озадаченным, словно человек, на плечи которого внезапно рухнул свод церкви. Тень великого отца всегда давила на него. И вот он в который раз, повинуясь чужой воле, вновь рвется взять в свои слабые руки тяжелую гетманскую булаву.

Юрась прекрасно понимал: его в очередной раз безжалостно подставляют. Осознавал, что это чужая игра, глобальная разборка между великими державами — Османской империей, Речью Посполитой и Россией, — которые на порядок превосходили Гетманщину и в военном, и в экономическом отношении. Они были системами, государствами, до чего Гетманщине нужно было еще расти и расти. А может и не вырасти.

Но пути назад не было. Во дворце султана в Стамбуле ему всё объяснили предельно доходчиво, с восточной вежливостью и стальной угрозой: либо он соглашается на эту самоубийственную авантюру, поднимает Сечь и становится турецкой марионеткой, либо его жизнь прервется быстро, тихо и без затей — шелковым шнурком на шее. Жить Юрию Богдановичу хотелось больше, чем геройствовать [в реальной истории в этом же, в 1685, году, в Стамбуле, Юрия Хмельницкого убили].

Был за этим столом и ещё один примечательный человек. Он сидел чуть поодаль, не лез вперед, но умным, хитрым взглядом с характерным ленинским прищуром внимательно ощупывал каждого из собравшихся. Иван Степанович Мазепа.

Не то чтобы этот казачий генеральный есаул был сейчас самой влиятельной политической фигурой на Сечи. Но, учитывая то, какими колоссальными богатствами он уже успел обрасти, сбрасывать его со счетов было бы роковой ошибкой. Любая война — а собравшиеся искренне верили, что затевают войну за свою казацкую независимость — требовала звонкой монеты. Игнорировать мнение Мазепы и таких же, как он, бездонных денежных мешков, не посмел бы ни один, даже самый отчаянный атаман. Иван Степанович молча пил горилку и терпеливо ждал своего часа.

Доминик Андреас фон Кауниц... Этот молодой, обходительный граф, восходящая звезда тайных дел Священной Римской империи, безмерно преданный дому Габсбургов, тоже присутствовал на этом пропахшем горилкой и потом сборище.

По большому счету, назревающий на юге мятеж был всецело его детищем. Именно Кауниц, пустив в ход все свои дипломатические таланты, сумел выбить в Вене щедрое финансирование для казацкого бунта. Он же и забрал Юрия Хмельницкого из Стамбула, привез на Сечь.

И именно родоначальник тайной службы Габсбургов, тонкий психолог, подобрал те самые сладкие, отравленные слова, которые идеально легли на затаенные желания, а то и вековые, мело чем подкрепленные мечты малороссийского казачества о ни от кого не зависящей, суверенной вольнице.

Ну, или почти всего казачества. Глубокий раскол в Сечи все-таки произошел, и скрыть его было невозможно. Некоторые казачьи курени — в первую очередь те закаленные в боях ветераны, что успели поучаствовать в победоносных русских Крымских походах и даже пролить кровь плечом к плечу с русским экспедиционным корпусом в Австрии, — наотрез отказались ввязываться в эту дурно пахнущую авантюру. Они поспешили сняться с коша и уйти подальше в степи, не желая марать руки и поднимать сабли на недавних братьев по оружию.

Фон Кауниц, между тем, представлял за этим столом не только политические интересы императора Леопольда. Да и кто спросил бы его, так до последнего открещивался бы граф, что действует от имени империи. Нет, мол, частное лицо, но и немного представитель иезуитов.

Перед самым отъездом в дикие запорожские степи граф успел провести тайную встречу с одной крайне влиятельной и зловещей фигурой — патером Карло Маурицио Вота. Этот человек был не просто видным иезуитом, но и фактическим куратором политики Общества Иисуса на восточных рубежах Священной Римской империи.

Однако, памятуя о горьком опыте слишком явных и топорных интриг ордена в Речи Посполитой в России, многомудрый Вота предпочел остаться в тени. Он не стал лично марать рясу в днепровской грязи, не желая «светить» свое присутствие в логове бунтовщиков. Зато он щедро снабдил Кауница звонкой монетой.

И в ход пошло не только габсбургское серебро, но и золото самого Папы Римского. Изначально Святой Престол по крохам собирал эти средства по всей католической Европе для священной войны с турками-османами. Но теперь, когда с Блистательной Портой, во многом благодаря усилиям русских, было достигнуто рамочное соглашение, а полноценный мирный трактат должен был быть подписан со дня на день, по весне, векторы европейской политики резко изменились.

Ватикан, как и двор в Вене, был до нервной дрожи озадачен — а вернее сказать, до смерти напуган — внезапным, стремительным и пугающе мощным возвышением православной России. Могущественная еретическая империя на востоке пугала просвещенную Европу куда больше, чем привычные турки. Тем более, что уже побежденные турки. И что побеждены они во-многом русскими, умные головы понимали, пусть в слух даже между собой не хотели о таком кощунстве говорить.

И теперь золото, заботливо отложенное на борьбу с полумесяцем, полноводной рекой текло на подкуп жадных до наживы казацких старшин. Все средства были хороши, лишь бы ударить в спину набирающему силу русскому медведю. Загнать шатуна в берлогу для продолжения спячки – священная задача.

Кауниц отпил горилки, не поморщился, тут же взял сала и закусил. Хмелеть ему нельзя. Ну и не пить не возможно. Как там у казаков? Колы людына не пье, то вона хворая або падлюка. Кауниц был здоров, и не считал себя подлецом.

А потом тяжелые, чеканные австрийские талеры с профилем императора Леопольда I с глухим стуком ложились на дубовый стол.

Граф Доминик Андреас фон Кауниц, тайный советник венского двора, брезгливо поправил кружевные манжеты. Тонкий аромат европейского парфюма с трудом перебивал густой, тяжелый дух немытых тел, пролитой горилки, конского пота и оружейной смазки, висевший в горнице.

— Император Священной Римской империи готов щедро оплатить вашу... жажду справедливости, панове, — голос Кауница звучал вкрадчиво, как шорох шелка. Он обвел взглядом присутствующих. — Вена гарантирует: если вы поднимете сабли и свяжете руки московскому царю здесь, на юге, мы обеспечим дипломатическую изоляцию России. А когда турки ударят — а они ударят, поверьте мне, — Москва захлебнется. И вы получите свою Гетманщину. Независимую.

— Независимую? — выплюнул Юрий Хмельницкий, и в его голосе проскользнули истеричные нотки. — Мой батько Богдан отдал эти земли под царскую руку не для того, чтобы теперь московские дьяки переписывали наши хутора и облагали нас податями! Запорожье уже бурлит! Я кину клич, и выставлю сорок тысяч сабель! Османы дадут мне порох, а вы, граф... вы дадите золото! Но что еще?

— Золото — это хорошо, — веско, словно роняя камни, произнес старый черниговский полковник Яков Лизогуб.

Лизогуб не был безумцем вроде младшего Хмельницкого. Это был грузный, седой волк, чьи сундуки ломились от добра, а земли простирались на десятки верст. Он смотрел на австрийца из-под кустистых бровей с тяжелым, крестьянским прищуром.

Полковник испугался того, что его сыну, Ефиму, не простят измены. Лизогуб обоснованно считал, что только большая занятость князя Стрельчина не позволила тому обрушиться на Черниговский полк и лично на род Лизогубов. Так что, как только узнал, что Сечь волнуется, не довольна тому, что русские обозы во всю ходят в Крым и по сути со всех сторон московиты обложили, то рванул к казакам, как и многие другие, кто был недоволен.

Тем более, что далеко не весь Чернигов был против России. Напротив, Лизогуб уходил только с небольшой частью своего полка и своих приближенных. И только тут, на Сечи и рядом с ней, черниговский полковник ощутил себя неодиноким. Тут-то как раз казалось, что все украины встали в едином порыве. Достаточно же было собрать тысяч двадцать казаков, да еще вдвое больше разных иных: маркитантов, ремесленников, прислуги, писарей... много кого. И такая масса людей, вроде бы как единомышленников рождает иллюзию, что все так думаю, что это и есть большинство.

Монеты звякали и привлекали внимание, но Иван Мазепа смотрел на всех с нескрываемым страхом. Ну пусть не страхом, но с тревогой точно.

— Но московские полки воюют нынче страшно, пане граф. Мы видели, как они бьются. Если мы отрежем царю дороги на Крым, он не станет грозить нам пальцем. Он пришлет регулярную армию. И драгуны выжгут наши маетности дотла. Что тогда сделает ваш Император? Пришлет ноту протеста? – все же решился сказать Иван Степанович Мазепа.

Сила... он верил в силу и жаждал сохранить свое. А лучше, так и умножить. И вот кто сильнее, с тем и по пути.

— Да, у них есть пули особые... я знаю о таких. Но нарезных мушкетов у нас почитай и нет. Страшны они и штыками, – высказывал скепсис относительно лпрямых столкновений с московитами и Яков Лизогуб.

— Москва увязла на севере! — горячо, со звоном ударив кулаком по столу, перебил отца Ефим Лизогуб.

Молодой, широкоплечий, с лихо закрученным усом и горячей кровью, Ефим являл собой то самое поколение старшины, которое жаждало славы и власти прямо сейчас.

— Батько, мы дождемся, что они пришлют сюда своих воевод и отберут наши булавы! — вскинулся Ефим. — Москалей на юге сейчас мало. Гарнизоны разбросаны. Мы ударим первыми! Вырежем заставы в одну ночь, пустим красного петуха по слободам. Ни один гонец не доскачет до Москвы!

Кауниц тонко улыбнулся, глядя на распалившегося юнца. Идеальное пушечное мясо для имперских амбиций Габсбургов.

— Молодой полковник зрит в корень, — мурлыкнул австриец.

— Молодой полковник горяч и глуп, как весенний селезень, — сказал Яков Лизогуб.

— Вы, граф фон Кауниц, привезли нам красивую сказку, — мягко начал Юрий Хмельницкий, подходя к столу и беря в руки австрийский талер. — Вы хотите, чтобы мы стали щитом между Веной и турецким султаном, а заодно — костью в горле русского царя.

— Вы сомневаетесь в искренности Императора, пан Хмельницкий? Но от султана вы получали другие инструкции, — холодно прищурился Кауниц.

— От султана, – сказал Хмельницкий. – Не от императора.

— Я верю только звону серебра и лязгу стали, — подошел к деньгам и Мазепа, бросил монету обратно в кучу. — Но план хорош. Потому что он выгоден нам.

— Ты бы на себя много, больше, чем унести можешь, не брал... Не утянешь, – сказал Юрий Богданович Хмельницкий.

— Панове, – пресек возможную ссору Кауниц... – Разве стоит нынче лаяться? Дела уже начались. Кровь пущена. Вместе нужно быть.

Да... крови было уже пущено немало. Сечи, и не только Запарожская, были “вычещены” от “москальского духа”. Сперва дали просто уехать тем, кто был “замазан” в делах с русской администрацией. И даже не тронули большинство маркитантов, что имели сношения с торговлей с Крымом и с другими русскими территориями. Ну а кто не уехал, не понял что именно может и должно произойти, тех уже и под нож пустили.

— Договорились, панове. Отправлюсь я обратно. Оставлю своих людей. Чуть что, то я сразу и приеду, – сказал Кауниц.

— И больше серебра. Это мало будет, – сказал Юрий Хмельницкий.

“Сколько не дай, все мало будет,” – подумал граф, но только лишь улыбнулся.

Ефим Лизогуб, с блестящими от азарта глазами, выхватил из ножен кинжал и с размаху вогнал его в дубовую столешницу, прямо в центр рассыпанных серебряных монет.

— Смерть москалям! — рыкнул он.

Яков Лизогуб тяжело перекрестился. Юрий Хмельницкий безумно расхохотался, наливая до краев кубок горилки. И только Иван Мазепа стоял в стороне, холодно наблюдая за тем, как в этой тесной, провонявшей дымом комнате рождается кровавый смерч, который вскоре накроет всю Малороссию. Рубикон был перейден.

Глава 4

Москва.

22 февраля 1685 года.

Вышедшая свежая газета произвела эффект разорвавшейся пороховой бочки. Негодовали все. В царских покоях стоял такой звон, что приходилось постоянно держать подле государя ближних людей, а то и звать матушку, Наталью Кирилловну — царский гнев рвался наружу неконтролируемым, звериным рыком. Того и гляди, Петр, в своей неистовой ярости, мог бы ненароком кого-нибудь и пришибить насмерть, благо пудовые кулаки позволяли.

Наблюдая за этой бурей, я даже грешным делом подумал: а не перегнул ли я палку? Расписывая в статье те изощренные зверства, которые якобы творили супостаты, я щедро сгустил краски. Не факт, что они происходили на самом деле, по крайней мере, в таких масштабах.

Но здесь я с изумлением отметил один интереснейший психологический феномен. В моих строках не было описано ничего такого, чего не случалось бы на обычных, будничных войнах этого жестокого века. Однако люди этой эпохи — те самые люди, что в бою безжалостно рубят врагов на куски, — как оказалось, вовсе не чужды ни состраданию, ни милосердию, ни святому, праведному гневу, стоит им только узнать о чужих бесчинствах.

Весь фокус заключался в том, как это было подано. Правильно выстроенные предложения, хлесткие, бьющие в самое сердце слова, четко прослеживаемый эмоциональный посыл — и чернила на бумаге работали надежнее лучших проповедников. А еще может потому и реакция острая настолько, что текстам привыкли верить... Именно верить, ибо ничего не читали кроме религиозной литературы.

Вот и поверили. Это как детям наивным рассказывать небылицы.

Между тем, «Московские ведомости» расходились отнюдь не бесплатно. Десять копеек за номер — деньги по нынешним временам не такие уж малые. Но газета окупалась с лихвой. Как минимум с одного листа выходило три с половиной, а то и четыре копейки чистой прибыли. Несложный подсчет показывал: пять сотен напечатанных экземпляров, разлетевшихся по Москве, Кукую и Преображенскому селу, принесли в казну редакции около двадцати рублей.

Конечно, по сравнению с тем золотым дождем, что лился с других моих мануфактур и предприятий, эти доходы казались сущей мелочью. Но, во-первых, напечатанного тиража катастрофически не хватило! Газету рвали из рук. Я был абсолютно уверен: и в Нижнем Новгороде, и в Калуге, и в Серпухове — да везде на Руси! — найдутся жадные до новостей читатели. Народ, годами живший слухами, оказался настолько голоден до печатного слова, что цену смело можно было задирать хоть до пятнадцати копеек. И вот тогда «Московские ведомости» могли бы оперировать совершенно иными суммами.

Но главное было даже не в деньгах. Какой колоссальный, тектонический эффект для государства имело это периодическое издание! Да даже если бы газета приносила одни убытки, подобный мощнейший рупор влияния на общественное сознание необходимо было содержать за казенный счет.

Заработала пропаганда! Даже стрельцы — те самые консервативные, замшелые стрельцы, что еще толком не перестроились на новый, регулярный лад — и те глухо роптали, требуя покарать тех, кто «братушек-казаков худому учит» и против православной Руси интриги плетет.

И казалось, что я именно тот, кто будет ратовать за войну со всеми обидчиками Руси Святой. Но...

— Нам нужно срочно заключить перемирие со шведами, — веско, чеканя каждый слог, произнес я на ближайшем заседании Боярской думы.

Сказал — и шумящий, гудящий улей боярских голосов вмиг заткнулся. Еще секунду назад Дума напоминала гнездо растревоженных шершней. Я прекрасно слышал ядовитые шепотки и прямые, не таящиеся разговоры — далеко не все в этих палатах утруждали себя соблюдением тайны совещания. Большинство бояр потирали руки, ожидая, что именно я, поддавшись газетной истерии (которую сам же и раздул), начну сейчас с пеной у рта требовать немедленной войны на юге. Но и на севере продолжать.

Что я попытаюсь выгрести из сусеков все оставшиеся, даже толком не обученные полки и повести их усмирять казаков, ввязываясь в новую, гибельную войну, в то время как все основные ресурсы брошены на шведский фронт. Они уже приготовили свои речи, чтобы раскатать меня в лепешку.

А тут — такой оглушительный облом. Одним коротким предложением я выбил почву у них из-под ног. Лишил их заранее заготовленных доводов и сладкой возможности вонзить мне в спину политический кинжал. Менять свою позицию на лету, вдруг не начиная настаивать на продолжении Ледяной войны, но и начиная Южную, вопреки мнению всего общества, подогретого моей же газетой, неповоротливое боярство было категорически не готово. Шах и мат, господа.

А нечего было идти против собственной совести. Ведь воевать, втайне или явно, хотели все. Все эти важные сановники читали газеты, до которых дорвались, как дети до леденцов. Но такова уж боярская порода: им оказалось куда приятнее предать собственные убеждения и насущные интересы России, лишь бы извернуться и побольнее уколоть меня, выскочку.

— Только что ты, Егор Иванович, ратовал за войну бескомпромиссную! Али не ведаем мы, кто подметные статьи в ведомостях писал про зверства шведов да казаков?! — грузно выступил вперед Артамон Сергеевич Матвеев. В голосе старого царедворца звенел неподдельный упрек, смешанный с торжеством: поймал, мол, за руку.

— Ты, Артамон Сергеевич, видать, не расслышал меня, — я позволил себе легкую, снисходительную усмешку, глядя прямо в его тяжелые глаза. — А я ведь говорю не о мире. Я говорю о перемирии. Чувствуешь разницу? Обменяемся пленными. У нас вся Рига нынче в полоне. Столько рижан там... Людей русских из разоренного Пскова да в Ригу переселим. А рижан отдадим шведам.

И даже умудренный опытом Матвеев не сразу оценил всю холодную, математическую грандиозность этого замысла. А ведь по всему выходило, что Рига, жемчужина Ливонии, станет русским городом не только юридически, по сухому праву завоевателя, но и фактически. Потому что там будут плотно проживать русские люди.

Что выходило на поверку? Элегантнейшая рокировка. Все неблагонадежные, потенциально опасные элементы, а именно они и являются платежеспособной частью города и хоть сколько важны для шведов.

И вот их мы из Риги аккуратно выдворяем и отправляем восвояси, в шведские пределы. А всех оставшихся без крова, измученных псковичей переселяем в Ливонию. Я сильно сомневался, что русские люди будут долго горевать по пепелищам Пскова, если их организованно перевезут во вполне комфортный, крепко выстроенный европейский город. Рига действительно была великолепна в плане инфраструктуры: мощеные улицы, каменные дома, добротные склады, таверны и гостиные дома.

Ну а наши торговые люди, эти ушлые купчины, уж точно должны с первого взгляда распознать все бриллиантовые перспективы, лежащие прямо на поверхности. Если Рига так мощно процветала, будучи всего лишь пятым по значимости торговым городом Швеции, то насколько же сказочно богатой она может стать под мудрым, не обремененным лишними пошлинами управлением русского царя?

Нет, я не брался утверждать, что шведские чиновники — сплошь и рядом кретины. Смею надеяться, что мы, конечно, чуть прозорливее, но пропасти в интеллекте между нами я не видел. Главное мое преимущество крылось в беззастенчивом использовании послезнания.

А бурно развиваться Рига будет по одной простой причине: шведы веками перепродавали через этот порт именно русские товары. Пеньку, воск, пушнину, лес. Продавали в Европу дорого, снимая сливки, куда как дороже, чем это могли делать мы, запертые на суше. И теперь, при наличии датчан в качестве союзников — или хотя бы благожелательных нейтралов, — в наши новые гавани тут же устремятся сотни пузатых голландских и английских торговых кораблей. Да и французских тоже, а глядишь, и испанцы подтянутся. Уж что именно им продать с прибылью — я найду.

— Вот и выходит, бояре, что шведам эта передышка нужна сейчас во сто крат больше, чем нам, — я обвел взглядом притихшую Думу. — И они пойдут на любые наши условия. Им жизненно необходимо дождаться, пока в Финском заливе сойдет лед и откроется навигация. А мы за это время успеем перевести дух, подготовить резервы и сделать всё, чтобы Псков вернуть под свою руку. А вот Ригу отдавать не будем ни при каких условиях. Это не обсуждается. Вот и получится, что уже к концу летней навигации, если Бог даст и всё пойдет гладко, мы сможем принимать первые торговые эскадры Европы именно в нашей Риге.

— Да как же так?! Нам же флот нужен! Что мы сделаем на Балтике без флота?! — внезапно, с горячностью молодости, выкрикнул Борис Петрович Шереметев.

В ту же секунду все тяжелые, недовольные взоры бояр скрестились на нем. Как же удачно государь ввел этого порывистого юношу в Боярскую думу! Теперь в палатах появился человек, который своей неуемной активностью и громким голосом раздражал родовитых стариков даже больше, чем я. Идеальный громоотвод. Ну как юношу? Смех один, я тут несравненно моложе всех. Шереметеву было чуть более тридцати лет.

Я скосил глаза на Петра Алексеевича. Государь, по своему обыкновению, ерзал на резном троне, но в рамках приличий. Он уже почти отучился вскакивать посреди заседаний, позволяя себе лишь изредка, совершенно не стесняясь чинных бояр, сделать пару энергичных приседаний да взмахов длинными руками — чисто чтобы размять затекшие мышцы.

Мы встретились взглядами, что не прошло мимо бояр. Тишина... А после последовал легкий кивок государя.

Дело заключалось в том, что все наши морские дела и первые, ошеломительные успехи на этом поприще молодой царь строго-настрого приказал засекретить. Под страхом плахи. Руководствовался Петр железной логикой: дескать, мы находимся на самом раннем, уязвимом этапе становления флота. Если шведы прознают о наших кораблях, они всполошатся и начнут экстренно готовить свои армады к бою. А шведский флот сейчас находился далеко не в лучшем состоянии, куда хуже, чем мог бы быть к началу Северной войны в той, иной реальности.

Сейчас их хваленая программа по строительству новых линейных кораблей и фрегатов только-только набирала обороты. И я был почти уверен, что шведам не суждено её завершить. Им банально не хватит серебра. Особенно учитывая тот факт, что мы полностью перекрыли им кислород, перестав продавать свое дешевое зерно на реализацию. Да еще и вспыхнувшая война начнет пожирать колоссальное количество денег.

Этот финансовый голод станет особенно губительным в эпоху жестких экономических реформ — редукций, которые как раз сейчас с фанатичным упорством проводил шведский король Карл XI, изымая земли у дворянства в казну. Шведская машина должна была забуксовать.

Тем не менее, о самом болезненном, о флоте — пока ни единого слова.

— Да говори уж всё, как есть! — раздраженно махнул рукой в мою сторону Петр, не выдержав повисшей тишины.

Делать нечего. Придется раскрывать карты и говорить о флоте.

— Сказать, что у России уже есть полноценный флот — я бы, пожалуй, не осмелился, — начал я осторожно, тщательно подбирая слова. — Хотя, если бы мы прямо сейчас стянули все наши корабли воедино, а флагманом поставили тяжелый линейный корабль «Россия» — тот самый, что был некогда взят в Стамбуле у французов в качестве приза, — то получилась бы хоть какая-то грозная сила. Но и на Балтике мы отнюдь не беззубые щенки. В распоряжении будущего Балтийского флота Российской державы — уже семь крепких фрегатов и четырнадцать мореходных галер. Весной с голландских стапелей сойдут еще два новейших, построенных по нашим чертежам русских фрегата, которые прямо сейчас спешно дооснащаются в Амстердаме. Если окончательно не рассоримся с Версалем, то и от французов получим еще два фрегата. К моему глубокому сожалению, строить боевые линейные корабли нам пока в Европе неохотно позволяют — боятся. Но, мыслю я так, что жадные до золота англичане парочку своих старых линкоров нам всё же продадут. Старых, да, но после доброго ремонта года два-три они еще по морям побегают. Обойдется это казне втридорога, но иных решений у нас сейчас попросту нет.