Слуга государев 10. Расцвет империи

На флагмане Крюйса кто-то послушался Гордона и бросился ничком. Но не русский адмирал. Корнелиус стоял в полный рост, вцепившись в поручни, и на его лице цвела дикая, восторженная улыбка сумасшедшего, опьяненного видом крови и разрушения.

Огненный шторм накрыл море. Горящие обломки, ошметки тел и целые пушечные стволы разлетались во все стороны. На излете они глухо колотили по дубовой обшивке русского флагмана, но больше всего досталось шведским галерам, имевшим несчастье прижаться слишком близко к взорвавшемуся фрегату. На них сыпался смертоносный горящий град.

— Всем по местам!!! — басовитый рев Крюйса мгновенно привел команду в чувство.

Никакой паники. Железная дисциплина взяла верх. Команда стряхнула с себя оцепенение, и корабль вновь ожил.

А флагман уже проносился носом мимо кормы правого, так и не успевшего выстрелить шведского фрегата, на котором штуцерники устроили бойню, быстро перенаправив свои стволы.

— Бей!!! — заорал Крюйс, рубанув рукой воздух.

С обоих бортов русского корабля разом ударили каронады.

Короткие, толстые жерла изрыгнули не сплошные ядра, а десятки килограммов крупной картечи. Да, часть этого свинцового дождя ушла в молоко, вспахав воду фонтанчиками. Но той трети, что с визгом влетела точно в цель, хватило с избытком.

Стена свинца просто стерла всё живое на шведской палубе. Она прошила деревянные надстройки, разорвала в клочья паруса и такелаж, превратила людей в кровавое месиво. На вражеском фрегате в одну секунду не осталось никого, кто мог бы стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы отдавать приказы. Мертвый корабль без управления начал дрейфовать.

А русский флагман, оставляя за собой смерть, мчался дальше. Канониры, черные от копоти, тяжело дыша, уже губками банили стволы и закатывали новые заряды. Впереди было еще много целей.

Следом в пробитую брешь, словно волки в овчарню, врывались остальные русские фрегаты. Они сходу разряжали свои пушки в добиваемые, парализованные шведские суда, били навесом по низким галерам. Один из русских шлюпов на полном ходу, с треском ломая весла, врезался борт в борт в шведскую галеру.

Шведы, оправившись от шока, радостно взвыли, предвкушая спасительный абордаж — в ближнем бою топорами и тесаками они не знали себе равных. Так они думали. Ну или взять числом, ибо рядом много галер, полных солдат.

Но на шведов не прыгнули люди с саблями. На них обрушился свинцовый шквал.

Русские стрелки, занявшие позиции на вантах и бортах сразу двух подошедших фрегатов, открыли беглый огонь. Плотность огня из нарезных штуцеров была такой, словно в толпу шведов ударила еще одна каронада. Конусные пули, не давая осечек, врывались в тела врагов, не оставляя шансов на рукопашную. Абордаж захлебнулся в крови, даже не начавшись. Шлюп продолжил движение.

Русская эскадра прошила шведский ордер насквозь, словно раскаленная игла — кусок гнилого сукна, и вырвалась на чистую воду.

Позади остался настоящий филиал ада. Два шведских фрегата, еще недавно гордо распускавшие паруса, превратились в плавучие гробы. На их измочаленных картечью и пулями палубах не было видно ни одного стоящего на ногах человека. Сваленные мачты, переплетения рухнувшего такелажа и зияющие рваные дыры в бортах делали их похожими на обглоданные скелеты.

Тот самый фрегат, чья крюйт-камера взлетела на воздух, уже пошел на дно, увлекая за собой в бурлящую воронку одну из неудачно прижавшихся к нему галер — вода там кипела от тонущих, барахтающихся людей. Еще на одном паруснике яростно бушевал пожар, столбы черного дыма поднимались к небу, хотя шведская команда, сбиваясь с ног, отчаянно пыталась с ним справиться.

А русские корабли, почти не сбавив хода, выходили из боя, перестраиваясь на ходу.

Шведы, еще до конца не осознав масштаб произошедшей катастрофы и того факта, что их только что искрошила в капусту горстка наглецов, по инерции начали было формировать погоню. Забили барабаны, уцелевшие фрегаты стали ложиться на новый галс.

Но кем преследовать?

По количеству полноценных парусных вымпелов силы внезапно сравнялись. Паритет. И шведы, с ужасом понимая, что эти «пираты» применили нечто совершенно невообразимое — невиданную плотность огня и пушки, разрывающие борта с одного залпа, — не рискнули.

Два Корнелиуса... Шведский и русский... Но один решился, другой – нет. Вице-адмирал Корнелиус Анкарштерна смотрел за удаляющимися русскими кораблями, видел, что некоторые из них еще недавно были шведскими.

— Дай Бог нам сил, ибо в ближайшее время они нам пригодятся, – пробормотал шведский вице-адмирал себе под нос.

Тут же Корнелиус Анкарштерна отдал приказ. На мачте флагмана шведского вице-адмирала взвился сигнальный флаг: строгий приказ отступить и не преследовать противника. Вице-адмирал был опытным волком. Он раскусил замысел: пираты явно хотят вытянуть уцелевшие шведские фрегаты в открытый бой, увести их подальше от каравана. А транспортные галеры, набитые солдатами, — это неповоротливые мишени. Если парусное охранение уйдет или будет уничтожено, весь гигантский караван достанется русским на растерзание. Они просто заберут всё призом.

И в том, что под Андреевскими крестами идут именно русские, у шведского командования не осталось ни грамма сомнений. Никакие корсары в мире не обладали такой убийственной дисциплиной и такими технологиями. Русские может кораблей и не строили, хотя приходили тревожные сведения, что а Архангельске начато очень бурное строительство флота. Но что не отнять, а русские пушки хороши. Это успел уже ощутить армейцы.

Однако Крюйс не собирался уходить далеко. Он повел себя не как пират, а как пастух, загоняющий стадо.

В течение дня русская эскадра легла в дрейф, зализала мелкие раны, перевязала своих немногочисленных раненых, а к вечеру, поймав ветер, совершила резкий маневр. Как стая волков в сумерках, фрегаты Крюйса настигли потрепанный караван и филигранным ударом отсекли от основного строя самых отстающих — четыре тяжелые шведские галеры и один пузатый торговый парусник.

Они взяли их бескровно, наглым маневром, перерезав пусть, взяв в клещи. И снова шведский вице-адмирал, скрежеща зубами от бессилия, не посчитал нужным разворачивать армаду для спасения отстающих. Он выбрал сохранить то, что у него вообще осталось.

Корнелиус Крюйс возвращался не на пустынную базу на Эзеле. Он вел эскадру прямиком в Ригу.

Скоро голландец стоял на мостике не просто с чувством выполненного долга — его распирала абсолютная, пьянящая гордость. Теперь он был твердо уверен: после такой грандиозной виктории сам царь Пётр Алексеевич просто обязан будет пожаловать ему официальный чин русского Адмирала! Фортуна целовала его взасос. Он был непреклонен, жесток и расчетлив. Он сделал то, на что не отважился бы ни один из самых прославленных каперов, бороздящих нынче морские просторы. Он унизил непобедимый шведский флот.

Ветер надувал паруса, толкая израненные, но победившие корабли к родным берегам. Первые настоящие морские призы этой кампании — под завязку груженые вражеские суда — были захвачены и теперь послушно шли на буксире в русскую Ригу.

И...

...И когда на горизонте показались шпили рижских соборов, а в порт начали медленно, величественно втягиваться русские фрегаты, ведущие за собой шведские корабли со спущенными флагами, город замер. Весть о небывалом триумфе опередила эскадру лишь на несколько часов.

На причалах яблоку негде было упасть от ликующей толпы, среди которой, расталкивая зевак локтями, уже суетились приказчики тех самых русских купцов. Тех самых, что еще вчера боялись высунуть нос в море, а теперь жадными глазами оценивали богатство, которое Крюйс принес им прямо на блюдечке.

А генерал-лейтенант, получивший только две недели как тому новый чин, Никита Данилович Глебов, вновь брался за голову, не понимая что ему делать со всем этим. Но благо, что у него уже был надежный исполнитель, тот самый писарь, что нагло пообещал, но... сделал.

***

Стамбул.

25 мая 1685 года.

Багровое, распухшее солнце медленно погружалось в свинцовые воды Босфора. Его косые лучи пробивались сквозь стрельчатые окна дворца Топкапы, ложась на мраморные плиты Зала Тайного Совета густыми, почти осязаемыми полосами цвета свежей крови.

В огромном помещении царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов да шелестом ветра в кипарисах за окном. Воздух был тяжелым: удушливо-сладкий аромат жженой амбры и сандала не мог до конца перебить едва уловимый, металлический запах страха. И еще чего-то, что въелось в сами стены три дня назад.

Султан Мехмед IV, Тень Аллаха на земле, застыл у огромного стола из полированного эбенового дерева. На столе покоилась подробная карта Восточной Европы, придавленная по углам тяжелыми золотыми курильницами. Но взгляд повелителя — темный, немигающий взгляд приготовившегося к броску сокола — не блуждал по границам. Он был прикован к северу. К бескрайним зеленым пятнам лесов и болот, где раскинулась холодная, непокорная Московия.

Длинные, унизанные перстнями пальцы Мехмеда безостановочно перекатывали крупный, холодящий кожу изумруд в тяжелой золотой оправе.

Недавно этот перстень украшал руку Великого визиря Кара-Мустафы. Теперь изумруд был у султана. А заспиртованная голова Мустафы, удачно обвиненного в предательстве и подкупе русскими только недавно покинула пределы дворца.

Новый Великий визирь, седобородый Сулейман, стоял в пяти шагах от стола. Он замер в глубоком поклоне, боясь пошевелиться, боясь даже дышать слишком громко. Глаза старика были намертво прикованы к полу — он изо всех сил старался не смотреть на то место, где ворс бесценного персидского ковра был подозрительно темным и жестким.

— Они думают, что смерть моего визиря обезглавила империю, отставка другого, лишила ее сердца, — голос султана нарушил тишину. Он был тихим, ровным, но от этого леденящего шепота пламя свечей, казалось, испуганно пригнулось к фитилям.

Мехмед медленно повернулся к Сулейману. Тяжелый шелк его кафтана, расшитого золотыми тюльпанами, издал сухой, змеиный шорох.

— Эти северные варвары, пропахшие дегтем и медвежьим салом, решили, что могут сеять смуту в моем Серале и остаться безнаказанными. Что они могут купить моих людей.

Султан небрежно, одним щелчком пальцев, швырнул изумрудный перстень на карту. Тяжелый камень покатился по нарисованным степям, перескочил через синюю ленту Днепра и со стуком замер прямо на крошечных куполах Москвы.

— Что пишет гетман? — резко, словно ударив кнутом, спросил Мехмед.

Сулейман вздрогнул. По его лбу, скрытому тюрбаном, покатилась капля холодного пота. Он сглотнул вязкую слюну, не смея поднять глаз на повелителя.

— О, Луноликий Повелитель правоверных... — голос визиря предательски дрогнул. — Гонец от запорожских казаков прибыл на рассвете. Гетман клянется в вечной верности твоему престолу. Он называет тебя своим отцом и защитником...

— Оставь сладкую ложь для гарема, Сулейман! — рявкнул султан. Эхо его голоса ударилось о высокие своды зала. — Суть! Почему они до сих пор не ударили в спину Романовым?! Где зарево пожаров на южных рубежах гяуров?!

Визирь пал на колени, коснувшись лбом холодного мрамора.

— Гетман пишет... что осенняя распутица превратила Дикое поле в непролазную топь. Пушки вязнут по оси. Он жалуется, что порох, присланный нами, отсырел от туманов. Что казацкие старшины ропщут и требуют больше червонного золота на жалованье, прежде чем поднять бунчуки и двинуться в поход...

— Но уже май! Солнце все прогрело! А Русский мальчишка объявляет себя императором. Что это значит? Войны не избежать, русские нам задолжали. Пусть казаки или начинают, или убей Юрия Хмельницкого!

Повисла мертвая тишина. Сулейман зажмурился, ожидая, что сейчас стража войдет в зал и для него.

Но Мехмед рассмеялся. Это был низкий, клокочущий в горле смех, похожий на скрежет вытаскиваемого из ножен ятагана. Султан отвернулся от визиря и медленно, по-звериному плавно зашагал вдоль длинного стола.

— Медлительные, трусливые торгаши! — гремел Мехмед, уходя к окнам, остановившись и не поворачиваясь продолжил: — Они думают, что хитрее всех. Они хотят пересидеть бурю в своей Сечи, выжидая, кто даст больше — я или русские цари. Хотят служить двум господам! Глупцы. Буря не торгуется. Буря сносит всё до основания.

— Если степные шакалы боятся идти первыми, значит, на север пойдет лев, — произнес Мехмед. В его голосе больше не было ярости — только приговор.

Падишах, султан Османской империи повернулся.

— Сулейман! — не оборачиваясь, бросил Мехмед.

— Повелевай, о Тень Аллаха на земле! Твое слово — закон для Вселенной.

— Поднимай армию. Рассылай гонцов в каждую провинцию. Прикажи агам янычар трубить сбор в Эдирне. Пусть то передовое войско, что в Аккермане, выдвигается к Очакову. Будем возвращать свое!

Мехмед оперся обеими руками о край стола, нависая над пробитой картой.

— А запорожцам... — губы султана искривились в жестокой усмешке. — Отправь гетману не золото. Отправь ему в ларец черный шелковый шнур. Передай мои слова: если через две луны они не превратят русские пограничные крепости в пепел, я лично сровняю их Сечь с землей. Я пущу Днепр вспять, но утоплю их в их же болотах по пути на Москву.

Султан выпрямился во весь свой немалый рост. В тусклом свете угасающего дня он казался демоном разрушения.

— Хватит... мы начинаем войну. И пошли австрийцам приглашение на нее, – сказал Мехмед.

От автора:

Он выжил после нападения безумного мага и забрал его силу. Три клана пытаются его переманить, а тайное Братство — убить. Но он не сдаётся и осваивает магию в современной Москве.

https://author.today/reader/574465

Глава 3

Москва

22 мая 1685 года.

Ничего удивительного в том, что просвещенная Европа в упор не желала признавать нас Империей, не было. Сколько бы встреч с иноземными посланниками я ни проводил, сколько бы ни распинались другие бояре — все было впустую. Даже на официальных приемах у государя, кланяясь и рассыпаясь в любезностях, эти напудренные индюки именовали его как угодно, но ни один ни разу не выдавил из себя титул «Император».

Пётр Алексеевич от такого дипломатического упрямства впадал в черную, глухую ярость. Бушевал так, что щепки летели. Даже через третьих лиц передал мне негласный приказ: некоторое время на глаза ему не попадаться, дабы не попасть под горячую руку. Знает ведь, отлично знает, с чьей легкой подачи эта история с «Империей» вообще пустила корни при дворе.

Никто там, на Западе, не желал признавать за Россией право не то что стать европейским гегемоном, но даже просто встать вровень с их державами. Пусть региональной, но сверхдержавой. И плевать они хотели на то, что мир клином на Европе не сошелся, что есть еще Азия и другие народы, которых эти снобы в расчет не брали.

А наши территориальные приобретения? Отвоеванные кровью и потом земли? В европейских столицах это высокомерно считали «временным недоразумением». Мол, пока не подписан мирный трактат, пока одна из сторон окончательно не рухнет на колени, говорить о завоеваниях рано.

Ну, пусть себе так считают. Я усмехнулся своим мыслям. Ригу я теперь не отдам никому. Да и Глебов, вцепившийся в нее мертвой хваткой, вряд ли собирается уводить оттуда полки.

Тяжелые мысли о политике растворились в густом, пропитанном запахами оружейного масла и древесной стружки воздухе мастерской.

Я стоял, опершись обеими руками о массивный дубовый стол, и внимательно смотрел на собравшихся. Мой брат Степан и лучшие мастера Оружейной палаты сейчас до хрипоты, отчаянно жестикулируя, обсуждали поставленное мной техническое задание. Чертежи были разложены прямо поверх стружки. Антураж солюден.

Мне требовался многозарядный пистолет. Оружие прорыва. Что-то вроде револьвера, но учитывая, что унитарного патрона у нас пока не предвиделось, задача вырисовывалась дьявольски сложной.

— Нынче, с теми новыми станками, что братец твой, Степан Иванович, здесь поставил, — Афанасий Вяткин вытер перепачканные сажей руки о кожаный фартук и тяжело оперся о столешницу, — сладить ружье… а на его основе так и пистоль, что был некогда сотворен мастером Никитой Давыдовым — дело нехитрое. Дорого выйдет, ох дорого, боярин. Но повторить — повторим.

На другом конце стола, на почетном месте, сидел старик. Патриарх оружейного дела, непревзойденный мастер Григорий Вяткин. Он ничего не сказал, лишь медленно, веско кивнул своей седой головой, подтверждая слова Афанасия.

— Значит, за основу взять то, что Давыдов даровал царю Алексею Михайловичу, можно и нужно, — подытожил я и, не оборачиваясь, махнул рукой. — Алексашка, подай.

Меньшиков шагнул из полумрака к столу. В руках он бережно, как великую святыню, нес длинный сверток. Скинул сукно, и на стол легло оно. Шестизарядное ружье револьверного типа.