Русь непокорённая 4. Выход из тени

— Ты, Берке, отправляйся к Субэдэю со своим туменом и помоги ему взять Козельск. Я же с остальным войском пойду через половецкие степи между Доном и Днепром. У меня есть человек, который подскажет, как проникнуть прямо в сердце тем разбойникам, которые напали на наши стойбища.

Берке хотел было возразить, но понял, что в целом его предложение и требования Бату-хана справедливы. Бату-хан отказал своему родственнику в удовольствии покарать наглецов, ограбивших монголов. Но он доверил ему взять русский город. Может это дело принесет больше славы, больше добычи? Ведь в таком случае делиться почти и не нужно. Только незначительный подарок сделать Бату, как хозяину всех этих мест.

— Козельск находится рядом с теми половецкими степями, куда мы собирались идти. Я сегодня же отправляюсь, возьму этот город, а потом присоединюсь к тебе. Мы возьмём своё кровью — и даже больше. В том набеге участвовали и половцы. Так что ты правильно определил, кого мы должны покарать, — согласился Берке.

Остальные чингизиды скорее выступали статистами: пусть у них была своя точка зрения, но они ждали, чем закончится спор двух чингизидов. Решение было принято безропотно.

А на следующий день, медленно стали выходить сотни, тысячи, тумены монголов. Они шли на юг.

* * *

Остров.

30 мая 1238 года.

Вода необычайно быстро спадала. Словно кто‑то открыл шлюз — и Дон стремился войти в своё обычное русло. Те четыре недели, на которые я рассчитывал, превратились в три. А сейчас, кажется, пройдёт и двух недель — и река станет прежней и даже земля местами успеет просохнуть.

Да, останутся ещё озёрца и огромные лужи, какое‑то время будет грязь. Это тоже станет препятствием для вражеских сил, желающих подойти к нашему городу. Но на небе не было ни одного облачка. Солнце, может, и не жарило, как летом, но от его сияния шло испарение.

Но нет худа без добра и уже вспахивались новые площади, сразу же засевались всевозможными культурами. И если урожай будет может и не большим, но обычным, Остров прокормиться сам. И следующая зима у нас будет сытнее. Вопрос только в том: будет ли у нас еще одна зима.

Приходили сведения из Козельска: к нему подошли монголы. Но, видимо, у наших врагов пошло что‑то не так — под городом стаяло меньше тумена монгольских воинов. Если бы не часть воинов, которые были отряжены на сопровождение большого каравана с награбленным, если бы не было необходимости сопроводить женщин и детей в Муром, то можно обрушиваться на монголов с хорошими шансами на успех.

Я направил к союзному городу пока лишь Хун Ли, Лихуна, а также Лучано с небольшой группой генуэзцев. То, что эти наёмники будут участвовать в диверсионных работах против монголов, повлияло не только то, что им нужно отрабатывать немалые деньги, получаемые за службу.

Дело в том, что мы постоянно тренируемся — и так уж вышло, что тренируем и генуэзцев. Для меня самого было шоком то, что они не просто арбалетчики, а весьма подготовленные и выученные воины, владеющие и клинком неплохо. Более того, примерно треть итальянцев на тренировках весьма лихо догнала по уровню подготовленности тех, на кого я ранее делал ставки.

Так что под Козельск идут лучшие — те, у кого больше шансов совершить диверсию. И Хун Ли с ними — как один из немногих наших подрывников. У которого было полпуда пороха, четверть от того, что мы пока имели. Но, судя по всему, выимка селитры из одной из ям в Береговом состоялась и сейчас уже собирается состав для пороха.

Пока мы были в рейде на стойбище, мои люди, оставшиеся в Острове, без дела не сидели. Я уже не говорю о том, что огромный склад ломится от бумаги. За это время были сделаны ещё пять зеркал — без оправы, так как драгоценных металлов почти не осталось. Но для нас главное — чтобы было зеркало. И чтобы золота хватало на их изготовление. Поэтому они дороги. Но до сих пор нет серьёзного дохода от них.

На самом деле то, как Лучано продал зеркала своему дяде, вышло хоть с прибылью, но точно не с приставкой «сверх». Наверное, должно пройти время, когда эти изделия достигнут Константинополя, Венеции, может быть, Генуи — и тогда найдётся спрос. Нужно быть начеку, чтобы нас не облапошили.

Я вышел на свежий воздух из своего протоплённого дома. Кирпич у нас хоть есть, но пока идёт на нужды строительства крепости у входа в лес, со стороны половцев. Дефицит этого строительного материала, как и цемента, настолько критичен, что даже я — воевода, глава этого поселения — не могу поставить себе печку.

Себе не могу, однако мною было принято решение, что московскому князю, в его уже почти построенный терем, нужно обязательно поставить первую печь.

За четыре дня после моего возвращения и после того, как я узнал о событиях, я решил, что пока ничего критически важного не произошло. Так что я неоднократно общался с Владимиром Юрьевичем словно бы обучая, одновременно изучая его. Как-никак, но единственный князь, которого я знаю и, возможно, на которого решусь делать ставку.

Говорят, что люди не меняются. Нет, в это я не верю. Меняются — и ещё как. Только для этого нужно оказаться не в тепличных условиях, когда жизнь не бьёт больно по голове, а, когда всё резко меняется и происходит событие, после которого нужно либо сойти с ума, либо измениться и взять себя в руки.

Владимир оказался из тех, кто сумел совладать с собственными эмоциями и не сломать себе психику. И теперь он демонстрировал мне и лояльность, что подкупало, и разумение, как все должно быть после того, как изгоним ворога. Ну и как этого ворога нужно изгонять.

Посмотрим еще, каков он этот гусь – князь Московский. А пока меня заботил совсем другой вопрос. Очень заботил.

Вот нельзя так говорить, но если мысли только об этом, то невозможно самому себе врать. Наши женщины и дети — наша главная обуза и уязвимое место. Причём, когда я говорю «наши», имею в виду уже и женщин, и детей из Козельска.

Мужчины — прежде всего диверсионные группы — отправились к союзному городу. Вместо них, оставив дома и шалаши, прибыли более трёх сотен женщин, детей и откровенных стариков из Козельска. А теперь мы готовим огромный караван из более чем тысячи женщин и детей, которых будем отправлять в Муром.

И опять же потребуется не менее трёх сотен бойцов, чтобы сопроводить наших любимых к этому городу. Эти триста отправятся дальше, а на ближайшие два дня сопровождением будет аж тысяча ратников.

Разведка сообщила: пусть даже больших соединений монголов на пути и не предвидится, но отряды по триста сабель и луков шастают вдоль условных границ Муромского княжества. Всё это, конечно, опасно.

Но сейчас, когда настал пиковый момент, мужчины не должны оборачиваться назад, смотреть, что делают их женщины и дети. Они должны смотреть лишь вперёд и думать, как уничтожить врага. Так что пусть родные уходят, чтобы мужчины делали то, что должны.

Бабы и детишки плакали. Вой стоял такой, что закладывало уши. Я бы предпочёл услышать мелодию самого жёсткого боя — но только не это.

Не все женщины уходили, не все дети покидали остров. Немало женщин были привлечены к различным работам, которые было необходимо проводить и сейчас — и тем более когда случится бой.

Бабка Видана, конечно, оставалась на поселении и оставляла вместе с собой сразу полтора десятка женщин. Они либо до общения с этой ведьмой, либо после её науки смогли освоить врачевание. Они должны были стать теми, кто мог бы дать чуть больше шансов на выживание. Тем более что почти вся наука, которую преподавала Видана, была направлена на то, чтобы эти женщины могли оказывать помощь при ранениях.

Однако приходилось наблюдать, как большинство женщин и малых детишек перевозят плотами на сухую землю, где уже построены колонны многочисленных телег.

Муром находится не так далеко. Если не идти пешком, а постоянно ехать, то вполне можно добраться за пять дней. Посыльные, которых я отправлял в этот город, вернулись и вовсе через шесть дней — с дорогой туда и обратно.

Наших людей примут ненадолго: мы должны забрать их не позднее чем до середины лета. Однако я думаю, что с той платой, которую я даю муромскому князю, он будет готов поселить всех людей, которых я буду присылать, на постоянное место жительства.

С награбленным из монгольского стойбища финансы сильно поправились. Теперь можно сказать, что у нас столько денег и ценных вещей, что было бы куда это всё девать.

Была бы какая‑нибудь биржа труда, наёмников, где можно было бы взять неограниченное их количество, — я бы на этой бирже сейчас разгулялся. Даже генуэзцев, которые обходятся очень дорого, мог бы позволить себе — не менее, чем шесть тысяч.

Богато жили всё‑таки русские города были в домонгольскую эпоху — смогли нарастить жирок. Очень наши предки неграмотно поступали со всеми богатствами, которые имели. Тканями, культурой вооружения можно было бить даже монголов. Что, в принципе, я, и те русские люди, которые ко мне примкнули, доказываем опытным путём.

Мы не взвешивали, но серебро и даже золото, привезённое из стойбища, считалось у нас не в гривнах, а в пудах это по шестнадцать кило. Ковров было взято столько, что теперь в каждом доме будет как минимум один. Шёлка взяли, что, если даже всем бабам пошить сарафаны из этого материала, а мужикам — штаны, останется ещё половина.

И это было удивительным. Складывалось впечатление, что монголы будто бы хотели торговать и свозили шёлк на своё стойбище из Китая. Или всё же на Руси было этого материала много? И если покопаться в каких‑нибудь закромах любого удельного князя, то можно оттуда и шёлков, и ковров достать немерено?

— Я буду скучать по тебе, — сказала Таня.

Она сидела на одном из сундуков, которые были на той лодке, из которой я провожал взглядами переселенцев. С её глаз бурным потоком лились слёзы — такую свою женщину я ещё никогда не видел.

— Я тоже буду скучать по тебе. И сражаться буду в том числе и за тебя, — сказал я, стараясь не уподобляться своей жене и многим бабам, которые продолжали рыдать.

Вот только своим глазам в этот раз я приказать не мог. Одинокая, каким я становлюсь с отъездом Тани, мужская слеза скатывалась по моей щеке, застревая в отросшей бороде. Чувствуя, что вот‑вот нахлынет буря эмоций и могу не сдержаться, я поднял голову вверх.

Свинцовые тучи надвигались на нас. Скоро случится дождь. И, может быть, он станет спасением. Люди озаботятся тем, чтобы укрыть своих детей плотными шерстяными тканями, закрыть занавесками кибитки, чтобы внутрь не попала влага. И одновременно эти же люди закроют себе обзор — не будут смотреть на те места, к которым уже привыкли и которые покидать не хотят.

Они не увидят, пытающихся быть мужественными, лиц своих мужчин. Словно бы в отдельном мирке, попробуют забыться о том, что покидают эти места. И что, когда они вернутся — или если они вернутся, — то многих из тех, кто сейчас стоит в лодках или на возвышенностях, на крепостных стенах, уже не будет. Часть из этих мужчин уже никогда не посмотрит на них и не будет кусать свои губы, стараясь не разрыдаться.

Я крепко обнял Таню, роняя голову в её волосы. Сегодня впервые она не проводила утренний обряд: обнажённая, не расчёсывала свои волосы, не отрывая глаз от своего изображения в подаренном мной зеркале. Переживает, как, возможно, никогда ранее. Я чувствую ее эмоции, как собственные, которые так же яркие и болезненные.

Тяжело… Поэтому я стал не просить, а требовал, чтобы процесс подготовки к отправке людей был как можно быстрым.

Я ещё немного колебался, прежде чем отдать приказ гребцам на том судне, где находились я и Таня

Глава 6

Окрестности Козельска.

10 июня 1238 год.

Казалось, что ветер вот-вот порвёт в клочья туман, густым одеялом устланный во всей огромной степи. Порывы сильного ветра врывались в туманную толщу, делали возможным разглядеть чуть больше, но дымка скоро вновь сгущалась, и мы вновь могли в меньшей степени беспокоиться о том, что будем обнаружены. Но и не стоило рассчитывать, что увидим больше, не собьемся с пути.

Конный отряд, численностью в шесть сотен русских бойцов и полторы тысячи половцев шёл в свой решительный бой. Козельск был недалеко, и сейчас, по договорённости, которая была достигнута во время Военного Совета, мы передвигались максимально тихо.

Впрочем, чему я уже не удивлялся, но к чему я призывал себя не привыкать и не полагаться на божественное провидение, нам благоволил сам Господь Бог. Пока не было признаков того, что враг изготовился и мы встретимся с серьезным противодействием. Иначе бы... тягаться с целым туменом, да еще и самого Великого богатура Субэдея?

Да, я прекрасно понимаю, что тот, кто хочет найти божественные знаки, обязательно их сыщет. Нет? Надумает себе, нафантазирует и чего нет. Кто не будет верить в Бога, найдёт то или иное объяснение происходящему с научной или хотя бы с логической точки зрения.

Удивительно, но для меня, человека, который был в иной жизни исключительным рационалистом и в церковь ходил на Пасху только лишь потому, что это дань культуры, традиция, но не влекомый верой в Господа, — в этой жизни я становлюсь действительно набожным. Да и сложно не верить в некие высшие силы, когда я тут – в прошлом и когда у меня немало чего получилось за короткое время.

Суровые воины, уже окончательно осознав, что отсидеться ни у кого не получится, что всем воздастся по грехам, шли убивать всех, кто пришёл уничтожать не только семьи и рода, но и целые народы. Мы, наполненные праведной местью, оказывались на острие русского сопротивления не быть рабами.

Большое участие в данном мероприятии было и от половцев. Они, не все, но те орды, что уже разгромлены и обескровленные, пониимали цену сегодняшему бою. Тут борьба за жизнь была, может даже более принципиальная, чем у нас. Русь, пусть и опустошили, во-многом поработили, но все же она осталась, смогла в будущем возрадиться и стать тем великим государством, которое я покинул в будущем. А половцы? Они канули в Лету. Может только частично можно сказать, что этот народ стал одним из факторов появление казахов.

И ведь я ещё потребовал, чтобы половцы не привлекали свою молодёжь. Чтобы они сохранили хоть какой генофонд, чтобы не исчезнуть с этнической карты мира. А то было бы как минимум на одну тысячу человек больше.

Однако пусть это и могло бы прозвучать грубо, но, если в партии товара имеется хотя бы десять процентов брака, товар можно считать полностью бракованным. Так я считал, но понял, что и молодые степняки, между прочим среди которых было немало и православных, что они не брак.

— Отправляй своих недорослей ко мне в город. Пусть там их обучают, как обороняться. Как воевать в степи они знают, но нам сейчас нужны другие воины, — так я говорил хану Кончаку.

— Они уйдут, сыновья, внуки добрых воинов моих. И не станет за что сражаться другим. Другие будут готовы умирать, а не побеждать. А это разные вещи, – так мудро и глубоко отвечал мне Кончак.

Да, этот хан сам ещё, по сути, юнец, но стал во главе своей орды. Мало того, так ещё и остатки некоторых орд половецких примкнули к Кончаку. И ему теперь приходится быть сильным, доказывать окружению своего умершего отца, что ханский престол в надежных руках.

По степи очень быстро разносятся слухи. Даже если ты не заметил людей на месте событий, это далеко не значит, что Степь не узнала о той героической победе, когда русские бродники, если всё-таки я себя больше причисляю к этому народу, но вместе с половцами, смогли нанести удар такой силы по монголам, что это ещё не удавалось никому сделать до нас. По крайней мере, мы атаковали, но не оборонялись. Мы лишали монголов имущества, славы воинов, перед которыми все трепещут и склоняют голову.

А это очень важно. Монголы очень быстро завоевали многие народы. Сейчас потомки Чингисхана, конечно, выстраивают систему отношений, связь, ямские станции, чиновничий аппарат. Но ведь эта работа на годы, десятилетия. И возможна только когда нет восстаний, саботажа. Но еще живо то поколение, которое было свободным, не под копытом приземистых монгольских коней. А тут рушиться их авторитет...

Так что многие разбитые орды, которые, может быть, даже и готовы прийти на поклон к монголам и объявить себя их рабами, но уверовали, что боги прислали половцам того человека, который их соберёт. Кончака... А мудрые половцы знают истинное имя, кто их объединяет. Мое имя, без лишней скромности.

Таким образом, видимо, устроена человеческая душа и её сознание: когда в самый сложный момент, когда, казалось бы, всё рухнет, символы, вера в какие-то необычные свойства отдельных людей ведут за лидерами толпы растерявшихся.

Вот только, на мой взгляд, та же Жанна д’Арк, которая спасла Францию, — она не была ничем выдающимся. Возможно, даже психически неуравновешенной девушкой. А вот её окружение — все мужчины, которым просто не хватало объединяющего и вдохновляющего фактора, — вот они и вытянули Францию из ямы Столетней войны с Англией.

Те люди мало чем отличались от суеверных русичей и половцев. Ну а я, в свою очередь, старался ещё больше подхлёстывать этот интерес и веру людей, что, наконец, пришла та Сила, способная хоть что-то изменить.

И пусть многие русские княжества не осознали или не хотят замечать опасность, которая грозит всем, но вот Степь поняла происходящее и то, что во всём великом пространстве, не занятом лесом, появился хозяин.

Я слышал подобные высказывания, постоянно думал, как это можно использовать для собственных нужд, и теперь из числа тех же половцев, но которые свято верили, что круто изменяются времена, из бродников, которые поверили мне и которые участвовали в том набеге на стойбище, отчего превращались чуть ли не в фанатиков, готовых поверить в возможность любой авантюры, — этих людей я отправил в степь и в места, которые можно было бы назвать степью лишь условно, так как рядом с ними проживали похожие на тех бродников, которые сейчас со мной.

Перед выходом к Козельску до меня донесли сведения, что берладники подготовили небольшое своё посольство, чтобы прибыть в мой город, и чтобы здесь, на месте, посмотреть, как всё устроено. Опять же мы взяли большой обоз, мы богаты, удачливы. На нас смотрят. И мы не можем, не имеем никакого права, проиграть и сейчас, в этом бою под Козельском.

Понятно, что речные люди, которые концентрируются неподалёку от города Берлады, своего укреплённого центра, хотят понять, насколько шансы выживаемости велики и стоит ли им вовсе соваться в эти дела.

Насколько они поняли, что опасность окружает и их, — этого я знать не могу, но догадываюсь, что осознание, окончательное, то, которое влечёт за собой решительные действия, не пришло.

Однако берладники остановились в Киеве и почему-то не двигаются дальше. Я даже теперь догадываюсь, почему они выжидают. Смотрят, получится ли у нас выкрутиться из такой сложной ситуации, как сейчас складывается в районе Козельска и у наших половецких союзников.

Да и не только их. По косвенным данным, а мы просто не можем отследить с точностью маршрут: сейчас монголы могут двигаться конкретно к Острову. Не могут они не понимать откуда пришла сила, что разграбила их стойбище.

Так что мы теперь сильно спешим, стараясь теми небольшими силами, которыми обладаем, суметь оборониться со всех направлений. Впрочем, судя по тому, что мы уже подходим к монгольскому лагерю, наша оборона в большей степени напоминает нападение. Но ведь так и нужно. Кто сидит глухо в крепости и не показывается на стенах, чтобы не прилетела ненакором стрела – тот уже проиграл.

Я поднял кверху руку, сжатую в кулак. Тут же взметнулись вверх многие красные флажки. В каждой сотне находились несколько человек, которые отвечали за распознавание сигналов.

Словно подыгрывая нам, я ощутил сильный порыв ветра, чуть больше обычного рассеявший туман, отчего все сотни моего воинства должны были увидеть сигнал к боевому построению.

Стал формироваться мощный бронированный клин. И пока это происходило, я, перемахнув для удобства одну ногу через седло, не спешиваясь развернул карту.

Разведчики поработали на славу. Правда, одна из моих групп была монголами обнаружена и вырезана, но сведений у меня было достаточно, чтобы понимать, куда направляться, даже если впереди был сплошной туман и монгольского лагеря всё ещё не было видно.

Вон дерево – оно хороший ориентир и посажено на карту. А тут немалого размера камень-волун. Мы правильно идем. И мой компас туда же направляет нас.

Мы изобрели компас! Ну пусть не только мы, но и те китайские инженеры во главе с Хун Линем. Но и я участвовал в процессе, стекольщики, сделавшие прозрачное и толстое стекло. И получился такой прибор... Трудно пока и оценить, какая важная штука нынче была у меня в сумке, притороченной к седлу. А сколько он может стоить, если продавать тем же генуэзцам? Много... Очень много. Это же неоценимая штука для навигации.

Минут пятнадцать нам понадобилось для того, чтобы собрать клин из тяжёлой кавалерии. Внутри него располагались половецкие отряды. Но были и те союзники, которые пришли тяжёлыми, в доспехах, с копьями, которых мы на учениях, перед тем, как выйти в поход, приучали быстро становиться в конец клина.

Самым же первым нашим "танком" был Евпатий Коловрат. Я уже и сам верил в его звезду. Были некоторые моменты, о которых мне рассказывали, да я и сам видел, которые можно было объяснить лишь только тем, что этот человек поцелован Богом. А может, его харизма и несомненные навыки полководца способствовали уверенности и профессионализму воинов, которые выстроились сразу же за ним в русский боевой порядок. И они все верили, что победа неизбежна.

— Ратмир – от нового Бога Исуса Христа, Коловрат – от старых богов, Перуна и Сварога. Они вместе – значит Сила с нами, – вот такие выражения я слышал.

Хорошо, что меня причислили к христианам. А вот Коловрат – ну отъявленный же язычник. Уже не старается даже прикрываться христианством.

— И да поможет нам Господь Бог и наши боги, — сказал я, когда клин был построен и начал свое пока медленное движение вперед.

Находящийся неподалёку от меня инок Пантелеймон, наш боевой монах, который с десятью своими братьями примкнул не так давно к моему воинству и был весьма подготовлен в военном искусстве, поморщился.

Упоминание старых богов ему было неприятно. Но он промолчал. То ли мои увещевания, то ли сам пришёл к таким выводам, но Пантелеймон уже почти смирился, что немало воинов идут в бой с упоминанием старых богов на устах своих. А Коловрат...

Сперва Пантелеймон с ними не общался, но теперь, видимо, поставил перед собой цель и не прекращает словом опутывать убежденного адепта старых богов, убеждая, чтобы тот принял нового, единственного, бога.

А по мне... Если воину помогает условно Перун, если он дерётся, считая, что охраняется древним богом, то пусть будет так. Ведь главное сейчас — победить. А уж какая боевая психология будет этому способствовать – вторично.

Земля задрожала пуще прежнего. Грозные кони, стуча по просохшей земле, трамбовали её до состояния камня. Мелкие камушки, которые попадались под копыта мощных животных, разлетались в стороны. Нередко летели искры, словно бы чиркаешь кресалом, дабы извлечь огонь. Похоже, что разгорается пожар. И в нем мы или сгорим, или сбросим в пекло своих врагов.

Евпатий Коловрат крутил головой, словно бы получил своё прозвище именно потому, что мог, как бескостный, кругом, колесом, крутить шею, словно бы игнорируя анатомию своего тела.

Ему было важно увидеть, не слишком ли он уходит вперёд, держится ли плотный строй. Но эти переживания боярина были излишни. Может быть, на флангах конца построения и можно было заметить какие-то прорехи в боевом порядке, но только не на острие клина, где собрались лучшие русские воины, которые подобным строем уже не раз добывали себе победы. Которые каждый день неоднократно тренировались быстро строиться и расходиться, ударять и убегать.

— Вжух-вжух! — послышались звуки полёта стрел, скоро ударивших по наступающему русскому воинству.

Мало, видимо, пустили стрел всего лишь единицы врага, и этот порыв отчаяния никак не замедлил продвижение русского и половецкого воинства.

— Трубите в рог! — скомандовал тут же я.

Уже понятно, что мы обнаружены, уже слышны были крики, раздаваемые из лагеря монголов. Так что пора было и своим союзникам, козельцам, среди которых в том числе были и некоторые мои воины, подать знак, что они должны выходить на вылазку.

Пусть одновременного удара не получится, но будет более комфортная обстановка, чтобы добить растерявшегося врага. А еще – это становится уже моей тактикой, я раздергивал внимание врага, заставлял его реагировать на важное, но и на второстепенное. С первого хода на шахматной доске сражения нужно сделать все, чтобы завладеть инициативой. И тогда успех не заставит себя долго ждать.

* * *

— Великий багатур, я посоветовал бы тебе уехать, — уже практически взмолился тысячник Черендай. – Ты нужен монголам.