Бриллиант мадам Помпадур

Полина Лагранж

Бриллиант мадам Помпадур

© Лагранж П., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

© Nurlan Rakhmonkulov / Shutterstock.com / FOTODOM

Пролог

Герцогиня де Сен-Реми пробудилась в дурном расположении духа. Несмотря на то что время близилось уже к полудню, после вчерашнего бала в Версале, который она посетила по приглашению его величества короля Франции Людовика XIV, блистательная красавица чувствовала себя совершенно разбитой и опустошенной. Дело в том, что король порой – невольно, сам того не подозревая, или же, напротив, намеренно: кто знает?! – доверял герцогине свои сердечные тайны. Вот и вчера, на балу, грациозно выписывая фигуры менуэта, «король-солнце» как бы невзначай намекнул госпоже де Сен-Реми, что очарован своей кузиной, Генриеттой Английской.

Герцогиня оценила вкус его величества: действительно Генриетта Английская, двоюродная сестра французского короля Людовика XIV, дочь казненного английского короля Карла I и французской принцессы Генриетты Марии, была женщиной чрезвычайно активной, живой и остроумной. Она всегда и везде появлялась в окружении самых элегантных кавалеров и самых красивых девушек и охотно приближала к себе талантливых поэтов и драматургов. Жизнь в ее свите буквально бурлила, радуя с утра до вечера различными увеселениями, будь то купание, охота, ловля бабочек или театральные представления.

Кроме того, кузина короля была еще и на редкость красива: высокая, стройная, грациозная брюнетка с нежно-розовой кожей и яркими голубыми глазами. Неудивительно поэтому, что «король-солнце» предпочитал проводить время именно в ее обществе, а уж никак не со своей набожной и тощей супругой – испанской принцессой Марией Терезией.

Попутно Людовик признался герцогине де Сен-Реми, что в молодости едва не женился на Генриетте, и даже выказал сожаление, что матримониальные и политические соображения помешали ему тогда воплотить эту мечту в жизнь.

Умная, проницательная интриганка герцогиня де Сен-Реми сразу же поняла, куда клонит его величество: она прекрасно знала, что Генриетта давно стала своего рода разменной монетой между французским и английским дворами. Даже ее брак с Филиппом Орлеанским, который предпочитал разгульный образ жизни, был по сути своей лишь фикцией.

В отличие от Филиппа, которому в силу собственных комплексов нравилось унижать и обижать Генриетту, Людовик XIV всячески старался утешить кузину, когда та тосковала по родине, и угодить ей. На этот раз роман между королем Франции и красавицей принцессой развивался на глазах у всего двора.

Мария Терезия сочла себя оскорбленной и лично написала письмо Филиппу Орлеанскому, который не любил Версаль и предпочитал пребывать в своей парижской резиденции Тюильри[1] либо в имении Сен-Клу[2]. Причем она ярко и во всех подробностях сообщила герцогу, чем занимается в Версале его супруга со своим кузеном, блистательным «королем-солнцем». Как ни странно, но «рогоносец», если его вообще можно так назвать, счел себя оскорбленным и потребовал немедленного возвращения неверной супруги в Тюильри. Однако Генриетта, несмотря на то что тучи в Версале постепенно над нею сгущались, возвращаться под крыло герцога не торопилась.

Не удовлетворившись письмом Филиппу, Мария Терезия пожаловалась еще и своей свекрови, Анне Австрийской. Мария Терезия отлично знала, какое огромное влияние Анна Австрийская имеет на сына, и потому рассчитывала на ее поддержку.

Она не ошиблась. Между сыном и матерью состоялся нелицеприятный разговор, после которого Людовик достаточно долго пребывал в дурном настроении. Мария Терезия ликовала: соперница устранена! Увы, здесь она ошибалась… На самом деле Людовик просто обдумывал, каким образом продолжить встречи с Генриеттой, не вызывая при этом ревности жены и раздражения матери.

Выслушав короля, умудренная в амурных делах герцогиня де Сен-Реми, выписывая своими стройными ножками очередную замысловатую фигуру в танце, подала его величеству блестящую идею: Людовик должен сделать вид, будто увлекся совсем другой дамой, но – из числа фрейлин Генриетты! Разумеется, ему придется прилюдно оказывать «новой пассии» подобающие знаки внимания, возможно – даже приблизить к себе… Зато тем самым истинные любовники, Генриетта и Людовик, получат возможность встречаться и впредь, не вызывая более ревности Марии Терезии, гнева Филиппа Орлеанского и раздражения дражайшей матушки.

От гениальной простоты решения проблемы король пришел в восторг и тут же попросил герцогиню поспособствовать с поисками подходящей кандидатуры на роль новой «фаворитки». Госпожа де Сен-Реми мило улыбнулась в ответ, в душе уже сознавая, что дала королю несколько опрометчивый совет: увы, все фрейлины из свиты Генриетты были весьма привлекательны собой, и любая из них не только примет ухаживания короля с радостью, но и попробует вытеснить свою госпожу полностью. Для задуманной же интриги требовалась женщина совершенно иного склада. И таких при королевском дворе герцогиня пока не видела.

Именно поэтому она и проснулась на следующее после бала утро с головной болью и в совершенном изнеможении. Во время утреннего туалета герцогиня лихорадочно перебирала в уме всех знакомых дам подходящего возраста, но, увы, никак не могла вспомнить ни одной скромной и застенчивой по природе девушки, способной не претендовать на сердце короля, а лишь органично вписаться в задуманную интригу.

И вдруг герцогиню осенило: ну конечно же, ее дальняя родственница Луиза де Лавальер! Вот уж действительно подходящая кандидатура для фрейлины Генриетты, призванной исполнить роль «ширмы». Мало того что девушка родилась в провинции и потому скромна, непритязательна и стеснительна, так она еще вдобавок ко всему далеко не красавица и – самое главное! – хромоножка!

…Луиза де Лавальер родилась в Турени, в семье троюродного брата герцогини де Сен-Реми. C раннего детства девочка обожала лошадей. Она великолепно держалась в седле, ежедневно и в любую погоду совершала многочасовые конные прогулки, легко управлялась даже с молодыми необъезженными скакунами. К сожалению, именно это пристрастие к лошадям и привело в итоге к несчастью: в возрасте одиннадцати лет Луиза упала с коня, сломав ногу и повредив позвоночник. Правда, это печальное обстоятельство никак не повлияло на ее дальнейшую любовь к лошадям, однако сделало чрезвычайно застенчивой и замкнутой, явно стыдящейся своего физического недостатка. Теперь Луиза предпочитала уединение, сделалась не по возрасту задумчивой и молчаливой. Даже в одежде она начала придерживаться серо-белых тонов, не желая привлекать к себе излишнего внимания.

Госпожа де Сен-Реми попыталась припомнить, когда же последний раз видела Луизу. Судя по всему, почти шесть лет назад. Да-да, как раз после того прискорбного падения с лошади… Вняв мольбам своего обедневшего родственника и искренне пожалев девочку, она приехала тогда в Турень вместе с искусным лекарем. Увы, лекарь оказался бессилен: троюродная племянница обречена была остаться хромой на всю жизнь.

Герцогиня оживилась, головная боль отступила. Слуги принесли ей письменные принадлежности, и она тотчас принялась за написание письма своему троюродному брату в забытый богом Турень. В послании герцогиня настаивала, чтобы Луиза, как молодая девушка на выданье, немедленно прибыла к ней в Париж, обещая, в свою очередь, устроить ее судьбу.

Письмо троюродной тетушки вернуло Луизу, можно сказать, к жизни, ибо она, не надеясь более ни на какие мирские радости, приняла уже решение уединиться в самое ближайшее время в монастыре Босоногих Кармелиток. Окрыленная обещаниями знатной родственницы, девушка тотчас отписала ответ, в котором выразила свою безмерную благодарность, припомнив даже о печальном случае шестилетней давности, когда «…вы, тетушка, были столь добры, что не только навестили меня лично, но даже предоставили своего лекаря».

Отправив послание и упаковав весь свой нехитрый гардероб, Луиза простилась с отцом и отбыла в Париж, где ее с нетерпением дожидалась госпожа де Сен-Реми.

Интуиция не обманула прожженную интриганку – она увидела в прибывшей родственнице-провинциалке именно то, что ожидала: кротость, робость, подкупающую наивность и… хромоту, которую не скроешь ни одним, пусть даже самым шикарным, платьем. Спустя несколько дней госпожа де Сен-Реми заказала у одной из известных парижских модисток несколько весьма приличных нарядов для племянницы (теперь она называла Луизу «воспитанницей») и приступила к обучению девушки светским манерам. Увы, Луиза оказалась неважной ученицей – слишком уж простодушной для той утонченной хитрости, которая требовалась при дворе.

Этот факт все чаще приводил герцогиню в отчаяние. Ей становилось жаль и времени, загубленного на эту «серую мышку», как она за глаза прозвала свою воспитанницу, и немалой суммы денег, потраченной на ее содержание, а главное – герцогиня опасалась, что разочарует своим выбором короля. Людовик же, в свою очередь, все настойчивее требовал представить ему новую «избранницу», за которой, согласно искусно задуманному сценарию, ему предстояло ухаживать на глазах у всего двора и которая не должна была вызвать у окружающих ни ревности, ни раздражения, а лишь снисхождение и сочувствие.

Когда отчаяние госпожи де Сен-Реми достигло апогея, она на свой страх и риск представила Луизу де Лавальер сначала Генриетте Английской. Та, увидев девушку, истинное воплощение скромности и наивности, тотчас пришла в неописуемый восторг и, отведя герцогиню в сторону, выразила благодетельнице безмерную благодарность, добавив, что эта юная особа – наилучшая «ширма» от ревности Марии Терезии и гнева Филиппа Орлеанского.

Герцог Орлеанский вскоре получил очередное послание от Марии Терезии, в котором та, не скрывая сарказма, поведала ему о новом увлечении своего супруга – на этот раз некой хромоножкой Луизой де Лавальер, над которой потешается весь Версаль. «Даже меня, супругу одного из самых красивейших мужчин Европы, – добавила Мария Терезия, – подобный адюльтер нисколько не задевает». Филипп Орлеанский ликовал: его распрекрасная супруга унижена в очередной раз! И где?! – в Версале! И кем?! – собственным кузеном и бывшим любовником! После этого письма он не настаивал более на возвращении Генриетты в Тюильри.

Генриетта же наслаждалась покоем. Ей казалось, что зачислением Луизы де Лавальер в свою свиту она полностью застраховала себя и от упреков мужа, и от ревности Марии Терезии, и, разумеется, от измен любвеобильного венценосного кузена. Однако с последним, увы, прекрасная принцесса жестоко просчиталась…

«Король-солнце» исправно играл свою роль, демонстративно оказывая Луизе должные знаки внимания. Девушка же всякий раз краснела и терялась, чем доставляла окружающим немалое удовольствие. Особенно это обстоятельство забавляло прекрасную Генриетту: подчас она едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться вслух.

На том достопамятном балу Людовик пообещал госпоже де Сен-Реми щедрое вознаграждение за оказанную услугу, поэтому вскоре после знакомства с Луизой приказал министру финансов Фуке выдать герцогине десять тысяч ливров. Подобная щедрость несколько озадачила Фуке – казна была практически пуста! Однако, попытавшись довести до сведения венценосной особы, что в королевстве существуют более важные задачи, нежели выплаты искусным интриганкам, навлек на себя гнев и немилость: Людовик заподозрил в расхищении государственных средств самого министра. Фуке уже и не рад был, что позволил себе излишнюю дерзость… По Версалю поползли слухи, что дни министра финансов сочтены.

Король и прежде неоднократно выражал недовольство тем, сколь неумеренно черпает Николя Фуке деньги из вверенной ему казны, тратя их на покупку себе земель, дворцов, произведений искусства и любовниц. Более того, Людовик давно уже подумывал избавиться от Фуке, столь ценимого Анной Австрийской и покойным кардиналом Мазарини. К тому же он не любил, когда подданные перечат его желаниям.

Изрядно занервничавший Фуке, опасаясь еще большего гнева короля, решил устроить в своем дворце Во-ле-Виконт роскошное празднество в честь его величества и приближенных к нему особ. Увы, с его стороны это стало очередным опрометчивым шагом, послужившим лишним подтверждением казнокрадства. Король, воочию увидев расточительность, непозволительную простому смертному, окончательно укрепился в своем решении: место министра финансов – в Бастилии.

Пока гостей развлекали актеры – по сцене порхали лесные нимфы, которых преследовали полуголые фавны, – явно заскучавший Людовик изъявил желание прогуляться по парковым аллеям и в сопровождении нескольких придворных покинул павильон. Удалившись от летнего театра на некоторое расстояние, он услышал приглушенные женские голоса, один из которых узнал несомненно, – голос принадлежал Луизе де Лавальер. Жестом отправив сопровождающих прочь, Людовик, осторожно ступая по траве и стараясь остаться незамеченным, направился к беседке.

Уютно уединившись с фрейлиной Орой де Монтале, Луиза делилась с новой подругой девичьими секретами, и в момент, когда «король-солнце» приблизился к скрываемой боскетами[3] беседке почти вплотную, Луиза как раз признавалась, что любит в Людовике не Величество, а его самого… Король, растроганный услышанным, неожиданно почувствовал к этой «серой мышке» прилив нежности и… желания. Потихоньку, чтобы не смутить дам, он покинул свое укрытие и вернулся в театральный павильон.

К его величеству тут же подошла Генриетта Английская, однако Людовик встретил ее равнодушно-милостивой улыбкой. Проницательная женщина, заметив очевидную холодность любовника, осторожно поинтересовалась ее причиной, и король без обиняков сообщил, что влюбился во фрейлину, назначенную, по прихоти судьбы, прикрытием их романа. Генриетта почувствовала себя дурно и поспешила покинуть гостеприимный дворец Фуке.

От наблюдательного министра не ускользнула размолвка короля с Генриеттой. Фуке понял, что настал момент вернуть расположение короля, и быстро удалился в свои покои. Сняв с шеи заветный ключ, он открыл потайную дверцу за картиной, изображавшей полнотелую Данаю[4], и извлек из тайника небольшую бархатную коробочку. Фуке открыл ее и в последний раз взглянул на розовый бриллиант, полученный им несколько месяцев назад в качестве взятки от известного парижского ювелира, обнадеженного, что министр поспособствует ему в приобретении замка Монтей и окрестных земель. Ювелир поведал Николя Фуке и историю бриллианта: тот в свое время принадлежал знатной мавританской семье, бежавшей во Францию от преследований Изабеллы Арагонской. Министр не сомневался: этот камешек доставит королю удовольствие, и тот позволит ему остаться у кормила власти!

Когда Фуке вернулся с заветной коробочкой в театральный павильон, представление подходило к завершению. Гости, пресытившись полуголыми нимфами и фавнами, а также их излишне откровенными действами, скучали. Министр взглянул на Людовика: тот тоже не скрывал безразличия к происходящему на сцене, явно высматривая кого-то в разноцветном скоплении гостей. При виде появившейся на аллее Луизы де Лавальер король оживился, и Фуке догадался, что именно эта хромоногая фрейлина из свиты блистательной Генриетты Английской завладела теперь его сердцем. Улучив подходящий момент, когда король, видимо, уже пребывал во власти любовных фантазий, министр обратился к нему:

– Ваше величество!

Людовик равнодушно воззрился на подданного:

– Что вам угодно, Фуке?

– Простите меня за дерзость, ваше величество… Я просто хотел преподнести вам небольшую безделушку, чтобы она послужила достойным украшением той, которая в данный момент более всего занимает ваши мысли.

Король удивленно вскинул брови и вновь посмотрел на аллею: Луиза и Ора шли медленно, слишком медленно…

– А вам, Фуке, известны мои мысли? – усмехнулся Людовик.

Министр поклонился.

– Что вы, ваше величество, как можно?! С моей стороны это было бы неслыханной дерзостью! Прошу простить меня… – И, не тратя более слов, министр распахнул бархатный футляр. Взору Людовика предстал розовый бриллиант дивной красоты, ограненный розой[5].

– Прелестная вещица! – воскликнул король и, не удержавшись от соблазна, потянулся за бриллиантом.

– Ах, ваше величество, я безмерно рад, что угодил вам! Конечно, размерами этот камень не может соперничать с бриллиантами Великих Моголов и индийских раджей, но обратите внимание на его дивный розовый цвет! И на его прозрачность! Этот бриллиант просто призван украсить самую прелестную и нежную шейку, – Фуке многозначительно посмотрел на короля.

Людовик с явным удовольствием любовался ценным подношением. Повернувшись к арке, буйно обвитой розами, он посмотрел на цветы сквозь камень.

– Своими окраской и огранкой бриллиант напоминает цветок розы, – заметил монарх. И неожиданно воскликнул: – Так пусть же он станет отныне Розой! Розой Версаля!

Фуке согнулся в поклоне, стараясь не обнаружить улыбку, озарившую его довольное лицо, а Людовик поспешил навстречу Луизе де Лавальер, которой и суждено было стать обладательницей столь необычного бриллианта.

* * *

Увы, но «Роза Версаля» не спасла министра финансов от заточения в замок Пиньероль – всего лишь отсрочила это печальное событие. Так что белочка, стремительно карабкающаяся по гербу бретонца Николя Фуке вверх – Quo non ascendam?[6] – в конце концов все-таки сорвалась вниз…

Обладательнице же «Розы Версаля» повезло несколько больше: она почти десять лет оставалась главной фавориткой короля и даже родила от него пятерых детей. Однако все когда-то проходит; прошла и любовь Людовика к Луизе де Лавальер.

Прождав однажды короля почти до рассвета и интуитивно догадавшись, что он разлюбил ее и больше не придет, Луиза в отчаянии накинула самый скромный плащ, прикрыла лицо капюшоном, вышла из Версаля и пешком отправилась в монастырь Шайо (основанный матерью Генриетты Английской), захватив с собою единственный и самый дорогой сердцу подарок возлюбленного – бриллиант «Роза Версаля».

Настоятельница монастыря, увидев перед собой заплаканную, с трудом переставляющую ноги от усталости, придворную даму в изысканном платье под старым плащом, была потрясена. Не зная, как поступить, она разрешила Луизе помолиться в одной из часовен монастыря. Отчаяние молодой женщины оказалось столь велико, что она просто улеглась на холодные каменные плиты перед статуей Мадонны и пролежала так много часов, молясь и плача.

Король, узнав впоследствии о местонахождении Луизы, бросил государственные дела и примчался в Шайо, умоляя ее вернуться. Однако Луиза осталась непреклонна: она уже знала, что Людовик всерьез увлекся молодой красавицей Атенаис де Монтеспан, и прекрасно понимала, что не в состоянии будет противостоять напористой графине.

И все же Людовик убедил Луизу не покидать, по крайней мере, светской жизни. Он подарил бывшей любовнице особняк недалеко от Пале-Рояль и первое время даже навещал ее. Когда же Атенаис де Монтеспан окончательно овладела всеми его помыслами, Людовик – во искупление вины – пожаловал бывшей фаворитке титул герцогини и обширные поместья Вермандуа, где та и поселилась вместе с младшей дочерью Марией Анной.

Лишь сполна насладившись величием и покоем замка Вермандуа, Луиза де Лавальер приняла-таки решение постричься в монахини и провести остаток жизни в монастыре Босоногих Кармелиток. Незадолго до полного отречения от мирской жизни она, опасаясь за судьбу «Розы Версаля» (ибо не могла взять камень в монастырь), поместила драгоценный подарок в шкатулку саксонского фарфора с секретом и вместе с другим имуществом, движимым и недвижимым, передала во владение своей дочери – Марии Анне де Леблан де Лавальер.

Глава 1

1829 год, Москва

Алексей Полянский сидел за столом, печально созерцая видавшую виды скатерть и чашку с надколотым краем, в которую Глаша налила чаю. Алексей тяжело вздохнул, взял чашку, подул на чай и слегка отхлебнул.

– А что, Глаша, нет ли чего-нибудь к чаю? Ну не знаю… бубликов хотя бы… – спросил Полянский и виновато посмотрел на прислугу.

Глаша, уже намеревавшаяся ретироваться на кухню, застыла на месте, а затем укорительно и без обиняков начала выговаривать хозяину:

– Вы, Алексей Федорович, меня удивляете! Где ж их взять, бубликов-то? Я бы тоже их с удовольствием покушала, а приходится вон пустой чай хлебать… Да и то спитой два раза![7]

Алексей сконфузился и робко спросил бойкую служанку:

– А что, Глаша, в булочной уже в долг не дают?

Глаша недовольно хмыкнула.

– Нет, барин, не дают! Приказчик сказал, что покуда весь долг не отдадите – ничего не получите! Вот!

Алексей, отхлебнув жидкого чайку еще разок, задумался: «Какой стыд! Я – бывший артиллерист, поручик – еле-еле свожу концы с концами на свою жалкую военную пенсию. А ведь еще недавно меня ценили! Да-а-а, никому не нужен стал хромой поручик…»

Алексей встал из-за стола.

– Глаша, приготовь-ка мне сюртук, который поприличней. Надеюсь, такой найдется?

Глаша задумалась:

– Вот разве что коричневый еще не шибко потерся на рукавах, барин.

– Ну давай коричневый, – послушно согласился Алексей.

Однако Глаша отчего-то не торопилась выполнять распоряжения хозяина. Она стояла, явно собираясь с духом, чтобы сказать нечто важное. Полянский это заметил.

– Говори уж, что еще случилось?

– Ухожу я от вас, Алексей Федорович. Уж не обессудьте. Мне место в купеческом доме предложили. Пусть и на кухне, зато жалованье обещают исправно платить. Вот! – выпалила Глаша на одном дыхании.

Полянский застыл от удивления.

– Глаша, помилуй! Как же я без тебя?! Я привык к тебе…

Краешком замусоленного передника Глаша смахнула набежавшую слезу.

– И я к вам привыкла, Алексей Федорович! Хороший вы хозяин… Добрый… Никогда не обидите, зря не накричите. Только и мне кушать хочется. А на вашу крохотную пенсию, сами знаете, не проживешь.

Полянский помрачнел. В душе он был согласен с Глашей.

– Когда уходишь?

Глаша встрепенулась:

– Если отпустите, то прямо через пару дней и уйду.

Полянский вздохнул.

– Что ж, не смею тебя задерживать. Но сюртук все-таки приведи в порядок.

* * *

Алексей Полянский вышел из дома и, опираясь на тросточку, медленно побрел по Скатерному переулку. День выдался теплый; стоял конец апреля, но солнце припекало уже по-летнему.

Он свернул в Хлебный переулок, где любил посидеть на скамейке, особенно в теплое время года. Расположившись под деревьями, уже начавшими выпускать молодые листочки, он задумался о своей жизни. Ах, если бы не травма ноги на военных учениях, он до сих пор был бы в строю! Как он тосковал по своему дивизиону!

Алексей невольно предавался безрадостным размышлениям. По всему получалось, что он – Алексей Федорович Полянский, двадцати пяти лет от роду, – влачил жалкое существование в крохотной квартирке и с минимальными удобствами, где ко всему прочему еще и клопы по ночам заедали. Даже прислуга не выдержала такой жизни, нашла себе хлебное место в купеческом доме. И чего теперь делать? Где найти другую? Глаша была терпеливой, много не требовала. Поди поищи такую же.

Мимо Полянского прошла супружеская пара. Женщина лет тридцати, одетая по последней московской моде, крутила в руках кружевной зонтик, а ее солидный супруг ей что-то рассказывал. Та с интересом слушала, кивала, от души смеялась.

Алексей поймал себя на мысли, что хотя прежде не стремился к семейным узам, однако сейчас, к вящему своему удивлению, отчего-то завидует этому солидному прохожему. По всему было видно, что жизнь у мужчины удалась: и достаток налицо, и жена симпатичная… Наверняка и детишки есть.

И лишь он, несчастный, один-одинешенек на белом свете, даже друзей всех растерял. Впрочем, не всех!

Полянский вспомнил об Андрее Грачеве. Правда, прошел почти год уж, как они не виделись. Да и разговор в последнюю встречу состоялся меж ними отнюдь не из приятных.

…Андрей Грачев также оставил армию и поступил на службу во Вторую экспедицию жандармерии, которую, начиная с 1826 года, возглавлял граф Бенкендорф. Жандармерия подразделялась на три экспедиции. Первая экспедиция ведала политическими делами, Вторая отслеживала сектантов, раскольников, фальшивомонетчиков, мошенников и убийц, а Третья занималась иностранцами. Городская полиция не исполняла сыскных функций, то есть, по сути, занималась не уголовными преступлениями, а лишь поддержанием порядка и раскрытием краж.

Грачев был молодым способным врачом, но, увы, после увольнения из армии частная практика как-то не задалась, а в жандармерии ему положили приличное жалованье, и если бы он изъявил желание, то выдали бы и казенный мундир. Однако Грачев предпочитал гражданскую одежду и от мундира отказался.