Крис идет домой

Она же вскрикнула:

– Но Крис болен!

Хватило секунды, чтобы осознать всю наглость этого мига, и поразительную дерзость произносить его имя, и обвинение в черствости, которое она бросила нам, обожавшим Криса и гордившимся этим, только потому, что мы не завопили от ее лживой новости, и беззастенчивый блеск негодования в ее глазах, и переход на крик, которым она показывала, что не в силах понять нашей холодности и въедливости. Я ногой оттолкнула от себя сумочку и возненавидела ее так, как богатые ненавидят бедных, норовящих, точно насекомые, вылезти из щелей, где им и место, и выставить свое уродство на свет. Голос Китти задрожал от ярости:

– Как вы смеете! Я знаю, что вы задумали. Вы прочли в Harrow Observer или где-то еще, что мой муж на фронте, и пришли сюда с этой историей, так как полагаете, что выгадаете какие-то деньги. Я читала о таких случаях в газетах. Вы забываете, что, если бы с моим мужем и впрямь что-то случилось, Военное министерство мне бы об этом сообщило. Считайте, вам очень повезло, что я не передам вас в руки полиции, – она пронзительно закричала под конец. – Пожалуйста, уходите!

– Китти! – выдохнула я.

Мне стало стыдно, что подобная сцена разворачивается только потому, что Крис на фронте, в опасности; мне захотелось выйти в сад и сидеть у пруда до тех пор, пока не исчезнет эта несчастная со своим убогим зонтиком, скверным плащом и жалкой не удавшейся аферой. Но миссис Грей, начав по детски и нарочито: «Нет, как вы…», осеклась, поняв, что ее лире не хватает грубых нот и она не может подобрать аккорды, которые другим даются так легко, так что она стала смотреть на меня открыто, терпеливо, со слезами. Таков уж дар животных и крестьян. От существ самых неприглядных щемит сердце – от старой клячи, что шарит носом у ворот, от неряхи из работного дома. От этой женщины… Я осторожно сказала:

– Китти! – и примирительно продолжила вполголоса: – Здесь какая-то ошибка. Возможно, неправильно назвали имя. Пожалуйста, расскажите нам все.

Миссис Грей подалась вперед, будто в реверансе. Она наклонилась за сумочкой. Когда выпрямилась, лицо ее порозовело от движения, а чувство собственного достоинства плескалось в невыплаканных слезах. Она сказала:

– Мне жаль, что я огорчила вас. Но когда узнаешь такие новости, преступно утаивать их от жены. Я сама замужем, и я то понимаю. Мы с мистером Болдри познакомились пятнадцать лет назад, – по голосу стало ясно, что она проговорилась. – Он был другом семьи, – этим штрихом она хотела смягчить неприятную неожиданность своего заявления. Но едва ли это ей удалось. – Мы потеряли друг друга из виду. Прошло пятнадцать лет с нашей последней встречи. Я больше не видела его, не слыхала о нем, да и не вспоминала, пока на прошлой неделе не получила вот это.

Она открыла сумочку и вытащила телеграмму. Внезапно я поняла, что все ее слова – правда и именно потому ее руки все теребили эту сумку.

– Он болен! Он болен! – с мольбой сказала она. – Он утратил память и полагает… полагает, что мы до сих пор видимся.

Она передала телеграмму Китти, та прочла ее и положила на колени.

– Посмотрите, – сказала миссис Грей. – Она адресована Маргарет Эллингтон, на мою девичью фамилию, а я вышла замуж десять лет назад. И ее отправили в мой прежний дом на Монки-Айленд в Брэе. Папа держал там гостиницу. Уже пятнадцать лет прошло с тех пор, как я покинула это место. Я получила эту телеграмму только потому, что мы с мужем побывали там в прошлом сентябре и познакомились с новыми хозяевами.

Китти сложила телеграмму и негромко произнесла:

– Звучит вполне правдоподобно.

Глаза миссис Грей снова засверкали. «Люди бывают так жестоки» – всем своим видом говорила она, но, разумеется, к ней это не относилось. Она так и сидела на месте.

Китти повысила голос, будто споря:

– Но в этой телеграмме нет ни слова о снарядном шоке.

Наша посетительница затрепетала от смуще ния.

– Было также письмо.

Китти протянула руку.

Та вздохнула:

– О нет, я не могу!

– Я должна его увидеть.

Глаза посетительницы расширились. Она встала и неловко наклонилась за зонтом, который снова соскользнул под кресло.

– Я не могу! – вскрикнула она и бросилась к двери, словно побитая собака. Она бы вмиг сбежала по ступеням, но некая забота ее остановила. Она доверчиво обратилась ко мне и забормотала:

– Он в той больнице, как я говорила, – как будто, раз я не нанесла ей прямых оскорблений, я могла бы вынести ее новость из-под обломков приличий. Затем ее ошеломила мертвенная бледность Китти, так что она успокаивающе прокричала издали:

– Говорю вам, я не видела его пятнадцать лет!

Она отвернулась, прижала шляпу к голове и сбежала по ступеням на гравий.

– Они не поймут! – донеслись до нас ее рыдания.

Мы долго смотрели, как она уходит по аллее: ее желтый плащ казался болезненно-ярким в резком дневном свете, черные перья покачивались, как верхушки елей, дешевые сапоги вынуждали ее ступать на пятки, – так расползалось пятно на ткани нашей жизни. Когда она скрылась за темными зарослями рододендронов, Китти отвернулась и подошла к камину. Она подержала руки на дубовой каминной полке, а потом прижала их к лицу, чтобы охладить его.

Спустя время я подошла к ней, и она спросила:

– Ты ей веришь?

Я вздрогнула. Я уже позабыла, что поначалу мы ей не верили.

– Да, – ответила я.

– Что бы это могло значить? – она опустила руки и посмотрела на меня с мольбой. – Подумай, ну подумай, разве это может значить хоть что-то, от чего не станет дурно?

– Все это настоящая загадка, – сказала я и добавила безрассудно, потому что еще никто никогда не сердился на Китти: – И ты не помогла ее разгадать.

– Ах, знаю, ты полагаешь, я вела себя грубо, – раздраженно запричитала она. – Но ты так непонятлива, что не улавливаешь смысл. Либо наш Крис, наш прекрасный, разумный Крис потерял рассудок, и теперь он сломленный и чудной – мысль об этом мне невыносима. Это не может быть правдой. Либо он здоров. Дженни, в этой телеграмме нет ничего о потери памяти. Там лишь чувства – имя, ласковое прозвище, пустяки, которые обычно не пишут в телеграммах. Странно, что он написал такое послание, странно, что не говорил мне о знакомстве с ней, странно, что вообще когда-то водил знакомство с подобной женщиной. Значит, мы чего-то о нем не знаем. И все может быть совсем неправильно. Это так подрывает доверие! Я возмущена.

Меня напугали эти жесткие, гордые слова, которые словно вырывали душу Криса из его тела, пусть оно и подверглось неведомым мучениям.

– Но Крис болен! – запротестовала я.

Она внимательно посмотрела на меня.

– Ты повторяешь ее слова.

В самом деле, как будто и не было более подходящих слов, чем те, что высказала миссис Грей. Я повторила:

– Но он болен!

Она снова уткнулась лицом в руки.

– И что с того? – заплакала она. – Раз он смог отправить эту телеграмму, значит, он теперь уже не наш.

Глава 2

На следующее утро я пожалела, что в Харроу Уилд письма приходят слишком поздно, чтобы подать их с утренним чаем и оставить на сервированном к завтраку столе; под пристальным взглядом Китти мне пришлось вскрыть конверт со штемпелем Булони, подписанный Фрэнком Болдри, кузеном Криса, служившим в церкви. Он извещал:

Дорогая Дженни,

Вам придется сообщить эту новость Китти и постараться, чтобы она восприняла ее как можно спокойнее. Это прозвучит жутко, но я настолько поглощен необычайным происшествием, случившимся с Крисом, что кажется, будто все на свете уже о нем знают. Не знаю, насколько Вы об этом осведомлены, поэтому начну по порядку. В прошлый четверг я получил от Криса телеграмму, в которой он писал, что контужен, впрочем не тяжело, лежит в больнице в миле от Булони и был бы рад со мною повидаться. Странно, что телеграмму отправили в Олленшоус, где я служил приходским священником пятнадцать лет назад. К счастью, я все еще поддерживаю связь с Самптером, по моему убеждению, одним из лучших сельских клириков, и он переслал мне сообщение без лишних проволочек. Я пустился в путь в тот же вечер, выискивал Вас с Китти на корабле и, не найдя, решил, что, скорее всего, встречу вас в больнице.

Позавтракав в городе – насколько же вкуснее французская еда! Напрасно я искал в собственном приходе подобный кофе и подобные омлеты… Итак, я пошел в больницу. Она находится в здании школы для девочек, которое забрал Красный Крест, и имеет приличную территорию со множеством приятных тропок под сенью tilleuls[9]. Мне пришлось час дожидаться Криса; я сидел на лавке у милого круглого прудика, обрамленного камнями, очень во французском духе. Раненые солдаты, выходившие погреться на солнце, вели себя довольно по-хамски, так как на мне не было военной формы, хоть я и толковал им, что служу Богу и что епископы категорически против призыва духовенства в армию. Признаюсь честно, я вижу, Церковь потеряла власть над народом.

Затем вышла сестра милосердия и повела меня к Крису. Он располагался в славной палате, на южной стороне, с тремя другими офицерами, весьма благопристойными на вид (не эта «новая армия», счастлив я отметить). Он выглядел лучше, чем я ожидал, но только будто был сам не свой. Начнем с того, что он вел себя чересчур оживленно. Похоже, он мне обрадовался, сказал, что ничего не помнит о контузии, но что хочет вернуться в Харроу Уилд. Он много говорил о лесе и верхнем пруде, спрашивал, не отцвели ли нарциссы, а еще – когда ему позволят уехать, ведь он чувствует, что ему станет гораздо лучше, как только он окажется дома. Затем на минуту он умолк, как будто что-то утаивая. Возможно, Вы поймете всю трудность моего положения, если я скажу, что до того момента не пробыл в палате и пяти минут!

Не моргнув глазом, легко и непринужденно он вдруг заявил, что любит девушку по имени Маргарет Эллингтон, дочь владельца гостиницы на Монки Айленд в Брэе, что на Темзе. Он стал восхищаться той женщиной, но я был слишком огорошен, чтобы вслушиваться в его слова. Я вздохнул: «Как долго это продолжается?» Он, к моему удивлению, засмеялся и ответил: «С тех пор, как я приехал пожить у дяди Эмброуза в Дорни, сразу после бакалавриата». Пятнадцать лет! Я глядел на него, не в силах поверить этому бесстыдному признанию в столь продолжительном обмане, затем он добавил, что, хоть и отправил ей телеграмму, она ее вернула и не известила, приедет ли навестить его. «Что ж, – сказал он невозмутимо, – я знаю, у старика Эллингтона выдался тяжелый сезон – да, последнее время я неплохо разбираюсь в гостиничных делах, – и думаю, вполне вероятно, что из-за нехватки средств она не может приехать. Я где-то в кутерьме потерял чековую книжку и потому хочу спросить: не мог бы ты прислать ей немного денег? Или – еще лучше, ведь она совсем робкая, из деревни, – не съездил бы ты за ней?»

Я потрясенно смотрел на него. «Крис, – сказал я, – я знаю, что война развращает людей, и только на это я могу списать наглость, с которой ты признаешься в давней интриге; но просить меня поехать в Англию и привезти ту женщину!..» Он перебил меня, заметив с насмешкой, что мы, пасторы, закостенели в восемнадцатом веке и наше воображение то и дело будоражат картины того, как сыновья сквайров соблазняют деревенских девиц; потом он заявил, что намерен жениться на этой Маргарет Эллингтон. «В самом деле! – воскликнул я. – И, позволь спросить, что же об этом думает Китти?» – «Кто такая, черт возьми, Китти?» – недоуменно спросил он. «Китти – твоя жена», – сказал я тихо, но твердо. Он сел и закричал: «Нет у меня никакой жены! Неужели какая-то особа распространяет небылицы, будто замужем за мной? Это чудовищная ложь!»

Я решил воззвать к неумолимому здравому смыслу. «Крис, – начал я, – ты, очевидно, потерял память. Ты взял в жены Китти Эллис в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер третьего, а может быть, четвертого (Вы знаете мою плохую память на даты) февраля тысяча девятьсот шестого года». Он смертельно побледнел и спросил, какой сейчас год. «Девятьсот шестнадцатый», – ответил я. Он упал, потеряв сознание. Зашла сестра и сказала, что я правильно поступил; похоже, она одна там понимала, что Криса ждет жестокое пробуждение, тогда как доктор, очень приятный человек, выпускник Винчестерского колледжа и Нового[10], признался, что не знал об иллюзиях Криса.

Спустя час меня снова позвали в палату. Крис разглядывал себя в ручное зеркало и бросил его на пол, как только я вошел. «Ты прав, – сказал он. – Мне не двадцать один, а тридцать шесть». Он признался, что ему одиноко и страшно, что я должен привезти к нему Маргарет Эллингтон, иначе он умрет. Вдруг он перестал бредить и спросил: «А отец здоров?» Я попросил Всевышнего дать мне сил и ответил: «Твой отец преставился двенадцать лет назад». Он воскликнул: «Боже правый! Неужели ты хочешь сказать, что он умер?» – отвернулся и теперь лежал спиной ко мне. Я никогда прежде не видел, как рыдает сильный мужчина, и это крайне ужасающее зрелище. Он без конца стонал и звал ту Маргарет. Затем повернулся и произнес: «Теперь расскажи мне об этой Китти, на которой я женился». Я поведал ему, что это красивая миниатюрная женщина, и упомянул, что у нее очаровательно искусный сопрано. Он крайне угрюмо откликнулся: «Не люблю миниатюрных женщин и ненавижу любого, кто поет, будь то мужчина или женщина. Увезите ее!» Затем опять принялся восторгаться другой. Он сказал, что его снедает желание ее увидеть и он не успокоится, пока не заключит ее в объятия. Я и не подозревал об этой черте характера Криса, так что, когда он вновь потерял сознание, почувствовал нечто сродни облегчению.

С того момента я его не видел, сейчас уже вечер; я долго беседовал с врачом, и он рассказал, что убедился в том, что Крис потерял память о последних пятнадцати годах жизни. Он добавил, что, хоть, безусловно, это и будет великим испытанием для всех нас, он все же считает, что, учитывая страстное желание Криса вернуться в Харроу Уилд, его следует отвезти домой, и он советует мне сделать все приготовления, чтобы Крис возвратился на следующей неделе. Надеюсь, меня поддержат в этом нелегком деле.

Тем временем Вам предстоит подготовить Китти к этому страшному потрясению. Я бы желал, чтобы в эти мрачные дни за моим несчастным кузеном ухаживала женщина другого склада, но передайте ей мои глубочайшие сожаления. По правде, я и представить не мог всего кошмара войны, пока не увидел, как кузен, в чьей честности я уверен так же твердо, как и в собственной, бесцеремонно отрекается от своих самых священных обязательств.

Всегда к вашим услугам,

Фрэнк

Китти у меня за плечом пробормотала:

– Он всегда притворялся, что любит мое пение, – затем стиснула мне руку и в приступе ревности взвизгнула: – Верни его домой! Верни его!

Итак, неделю спустя Криса привезли домой.

В тот день в Болдри-Корт с самого утра царила похоронная атмосфера. Хотя все приготовления к предстоящему событию были сделаны, никто не мог заняться чем-то еще. Криса ожидали к часу, но поступила телеграмма, что он задерживается и будет ближе к вечеру. Китти, чья красота в скорби отличалась от привычной, как роза в лунном свете отличается от розы в дневном, повела меня после обеда к теплицам и там дотошно, со знанием дела обсуждала урожай овощей с садовником Пайпом. Следом Китти пошла в гостиную и наполнила дом отчаянным весельем, небрежно играя на пианоле, а я сидела в холле, сочиняла письма и думала, как удручающе звучит танцевальная музыка с начала войны. Затем она стала безжалостно проверять работу слуг, довела горничных до слез из-за того, что латунные ручки высоких комодов недостаточно блестели, а риск поскользнуться на паркете и сломать ногу был не один к ста, а один к десяти. Потом она выпила чай, ей не понравился пирог на соде. Наконец она сжалась комочком в кресле в дальнем темном углу, и вот тогда, во мраке, к входной двери подъехала большая машина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Речь о детском стишке «У Мэри был ягненок» («Mary Had a Little Lamb»), который в 1830е годы написала американская писательница Сара Джозефа Хейл. Стихотворение легло в основу детской песенки, ставшей популярной и в Великобритании. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Чинц – индийская ткань с изображением животных или растений, которой англичане обивали мебель.

3

Харроу Уилд – пригород Лондона.

4

Ничья земля – полоса земли между передовыми линиями двух противоборствующих армий. Термин стал широко употребляться с Первой мировой войны.

5

Томми Аткинс – нарицательное имя британского солдата. По одной из версий, именно это имя было указано в образце заполненной анкеты для новобранцев в начале XIX века.

6

Антимакассары – тканевые салфетки на подголовниках и подлокотниках кресел и диванов.

7

Имеется в виду красный цвет кирпичных заводов, располагающихся в этом районе.

8

Термин, возникший в Первую мировую войну и описывающий психические расстройства участников боевых действий, прежде всего – пострадавших от артиллерийских атак. Сейчас это называется посттравматическим стрессовым расстройством.

9

Липы (фр.).

10

Новый колледж (он же Нью-колледж) расположен в Оксфорде.