В стране уходящего детства

Для того чтобы хоть как-то ускорить наши уже безнадёжно устаревшие компьютеры и использовать их для новых мощных игр, мы научились полностью разбирать их на запчасти и менять комплектующие. Сейчас это страшно представить, но мы, одиннадцатилетние школьники, могли с закрытыми глазами собрать и разобрать комп, потому что постоянно копили деньги на какую-нибудь новую техническую примочку для него. Если в нашем кармане каким-то чудом оказывались деньги, мы немедленно ехали на Будённовский рынок – московский компьютерный рай, где с открытыми ртами смотрели на новые марки, модные корпуса, блестящие детали. Здесь мы могли оставаться всю субботу – ведь мне нужно было, к примеру, «заменить маму» (материнскую плату), а Чельцову – «подкупить мозгов» (оперативной памяти). И это всё надо было найти подешевле.

Отыскав нужные запчасти – как правило, уже сильно бывшие в употреблении, – мы до хрипоты торговались с продавцом – толстым мужиком в свитере, бороде и очках, который в конце концов махал рукой и брал те рубли, что у нас с собой были, чтобы мы просто от него отстали. Следующая фаза – с замиранием сердца ехать домой на троллейбусе, чтобы там, закрывшись в комнате, дрожащей рукой развинчивать корпус компьютера и вставлять в него новое оборудование, а потом включать и ждать волшебства. В 50 процентах случаев ничего не работало, и тогда приходилось бежать обратно на рынок, чтобы заменить покупку, – надо сказать, продавцы этому никогда не удивлялись.

Однажды я купил на Будённовском парочку «мозгов» и, придя домой, обнаружил, что вставить в компьютер из двух плат получится только одну: вторая оказалась обломана по краям и не фиксировалась в нужных пазах. Недолго думая, я взял клей «Момент» и попросту вклеил её в подобающее ей место, а чтобы конструкция без помех высыхала, подпёр её самым большим ножом, который только нашёл на кухне. В тот самый момент в комнату ко мне вошёл папа. Увидев, что наш семейный сверхдорогой компьютер лежит на боку разобранным, из него в разные стороны торчат провода, жёсткий диск валяется рядом, а в середину корпуса воткнут нож для разделки мяса, он так впечатлился моим компьютерным талантом, что с тех пор всегда просил совета в работе с новым программным обеспечением.

* * *

Так что к Абрамовой мы шли в спокойствии и всеоружии, и когда входили в её квартиру на втором этаже типовой девятиэтажки, на наших губах играла саркастическая улыбка.

Помимо влюблённой Абрамовой, нас встретила её мама, которая нам сразу же приглянулась гораздо больше дочери. Мама была молода, проста в общении и очень обаятельна. В отличие от мамы Сафроненко и мам большинства наших одноклассников, она не задала нам ни единого вопроса про школу и про уроки, а завела увлекательный разговор о кино (она тоже была восхищена актёрской славой Чельцова), телепередачах, вспоминала какие-то смешные истории из своей подростковой биографии и вообще вела себя так, будто училась вместе с нами в 6-м «А». Да и рыбный пирог у неё оказался очень даже аппетитным, так что мы на какое-то время вообще забыли о цели нашего путешествия. Абрамову мама усадила рядом с моим другом и постоянно приговаривала: «Ну ты что, Лен, давай поухаживай за Лёшей», после чего Лена исправно подкладывала Чельцову пирога, конфет и подливала чаю. Всё шло прекрасно.

Но, как известно, именно эта последняя фраза обычно свидетельствует о том, что дальше ничего прекрасного в сюжете не ожидается. Так и произошло. После примерно часового застолья мама Абрамовой плавно перешла к разговору о том, что случилось с их компьютером, о котором мы к тому времени благополучно позабыли. А случилось всего лишь то, что принтер перестал печатать по-русски и выводил на бумагу какие-то непонятные значки. И так как ни она, мама Абрамовой, ни её дочь Абрамова в компьютерах не понимают ровно ничего, то возникла идея обратиться к лучшим специалистам района, то есть к нам.

Мы вновь вытащили на свои губы саркастическую улыбку, и Чельцов грузно поднялся из-за стола с историческими словами:

– Ладно, показывайте вашу машину.

Мы включили весьма допотопный комп семейства Абрамовых, открыли текстовый редактор и напечатали пробную страницу. Она с доисторическим скрипом вылезла из такого же доисторического принтера, и мы оба воззрились на результат.

«КОI–8», – подумал я.

– Согласен, Санаев, – сказал Чельцов и снисходительно обратился к женской части общества, смотревшей на нас с плохо скрываемым восхищением: – Это кодировка КОI–8, идёт ошибка на стороне софта, пустяки. Эта задача решается за двад… пятнадцать минут. Дайте нам установочную дискету для вашего текстового редактора и ещё по куску рыбьего пирога, и можете считать работу выполненной.

Про пирог они поняли сразу, и Абрамова помчалась обратно на кухню. Установочной дискеты у них нет и не было, и они не знали, что это такое.

– Ожидаемо, – сказал нараспев Чельцов, посмотрев на потолок, и я испугался, что он сейчас сплюнет на пол, как какой-нибудь электрик, который давно презирает людей, не понимающих разницы между вольтами и ваттами. – Ну да ничего. У нас с собой есть дискетка с пиратским текстовым редактором, сейчас мы будем его переустанавливать.

Женщины тихо удалились, чтобы не мешать нам. Однако всё оказалось чуть сложнее, чем рассказал им Чельцов. Пиратский диск смог установить новую программу поверх старой, но в ней не оказалось драйвера для принтера, так что тот теперь вовсе отказывался что-либо печатать. Мы смело попытались установить драйверы самостоятельно, после чего компьютер вообще перестал реагировать на подключение принтера, как будто его не было на свете. Чельцов объявил, что всё дело в операционной системе DOS, так что мы решили переустановить и её, благо захватили с собой установочные дискеты для DOS. Наконец, после того как программа установки DOS, три тысячи раз переписанная с одной дискеты на другую, выдала нам критический сбой, мы остались наедине с неработающим компьютером – теперь при включении он выдавал нам только чёрный экран, в котором отражались наши с Чельцовым растерянные физиономии.

За два часа мы умудрились довести абрамовский компьютер до самого первоначального, первобытного состояния, хотя от нас всего лишь требовалось исправить кодировку шрифта при печати документов. Мы прошли уже все фазы падения: мы ругали производителя компьютеров IBM, производителя принтеров Panasonic, продавца с Будённовского рынка, всучившего нам дискету с ошибкой… Потом мы ругали друг друга за дурацкую идею пойти домой к Абрамовой и сказаться мастерами компьютерного дела. Мы совершенно отчаялись и не видели смысла в жизни.

В процессе этого оглушительного поражения в борьбе с безобидной вычислительной машиной Абрамова и её мама несколько раз заглядывали в комнату и бодрым, но с каждым разом всё более беспокойным голосом задавали вопросы вроде «Ну как?», после чего, слыша наши выражения в адрес друг друга («Санаев, зачем ты трогал файл config.sys, ты мозги в школе, что ли, оставил?» было самым вежливым из них), поспешно ретировались. Рыбный пирог мы уже не трогали: нам было стыдно. Кроме того, нам вообще нестерпимо хотелось исчезнуть. Пробежать из комнаты мимо кухни, рывком схватить куртки и выскочить на лестницу уже не казалось нам дикой идеей. Абрамова жила на втором этаже, и мы несколько раз тоскливо бросали взгляд на окно, через которое можно было бы выпрыгнуть на волю с минимальными повреждениями.

– Мне нужно идти, – глухо сказал Чельцов. – Я совершенно забыл, что мама просила срочно купить три пакета молока и половинку чёрного. Она меня убьёт.

Он стал медленно подниматься со стула. Я, разумеется, в тот же момент вспомнил всю гору задач, которые надавали мне мои родители на сегодня, не говоря уже о домашнем задании, выполнять которое ещё час назад совершенно не входило в мои планы. Сейчас же я почувствовал к домашке какое-то неожиданное влечение. Никогда прежде она не манила меня так сильно.

Поэтому мы вышли в коридор, где на нас воззрились глаза двух несчастных женщин, в которых были мольба и слабая надежда. Мы чувствовали себя докторами, выходящими из операционной в забрызганных кровью халатах.

В тот день Чельцов как мужчина мечты семейства Абрамовых взял на себя тяжкое бремя объявить о неизбежном. В таких случаях самое важное – найти для близких правильные слова о том, кого уже не вернуть:

– Мы боролись за его жизнь два часа. Санаев выпил весь чай. Мы сделали всё, что могли. К сожалению, ваша операционная была уже изношена, и он скончался. Сейчас мы отправимся на рынок закупить нормальную, а не палёную версию DOSa, после чего вернёмся и реанимируем его.

В продолжение последующей недели мы ещё дважды ходили к Абрамовой чинить компьютер и всё-таки оживили его. Он даже стал печатать некоторые русские слова. Но, как позже рассказала нам Абрамова, «всё равно он сдох, потому что я случайно уронила со стола системный блок». Возможно, это было самое лучшее решение.

* * *

Зато – о чудо! – чельцовские шашни с Абрамовой на компьютерную тему достигли нашей основной, магистральной цели: они сильно взволновали Мышкину. Когда в один из жёлто-красных октябрьских дней Чельцов привычно позвонил ей спросить, что задали по внеклассному чтению, она неожиданно напомнила ему о его приглашении пойти погулять и своей готовности сделать это на предстоящих осенних каникулах.

В тот момент я как раз собирался пойти на тренировку по теннису, но звонок моего друга перечеркнул (в который раз!) все мои спортивные планы. Мы немедленно собрались на срочный совет в Терлецком парке, попутно собирая жёлуди. Мы, как и миллионы советских детей, собирали их каждую осень, хотя никогда не понимали, зачем мы это делаем.

– У нас будет свидание! – тоскливо вскричал Чельцов.

– М-да, – ответил я, запихивая в карман ещё пару желудей. – За что боролись, на то и напоролись.

– Санаев, что делать? Она ведь мне на этом свидании всю кровь выпьет. Будет идти рядом, краснеть и молчать! О чём мне с ней говорить? Я могу продержаться минут двадцать на разговорах о том, как я лето провёл, но свидание же не может продолжаться двадцать минут!

– Не может, – согласился я. – Тут ты прав. Нормальное, здоровое свидание – это часа полтора, не меньше. И то если ты потом найдёшь повод извиниться и сбежать. Но лучше так не делать. Тебе желательно её до дома проводить.

– О боги! – эхом раздался в Терлецком парке возглас Чельцова. – Провожать же ещё надо! Ну что же за жизнь такая, как всё плохо-то!

Разумеется, Чельцов сам был рад до смерти, что Мышкина наконец пошла на контакт. Он просто волновался, и это естественно.

Полтора часа гулять по району с девушкой – это вам не в автобусе из школы вместе проехаться. Тут надо всё заранее спланировать: прежде всего маршрут. Я вот однажды отправился выгуливать Шныряеву, и мы забрели невесть куда, в какое-то железнодорожное депо, где мне, конечно, было интересно, а ей вот не очень. Девушкам нужна романтика и разговоры намёками, для этих целей железнодорожное депо с его резкими запахами и такими же резкими работниками вообще не годится. Слава богу, что Шныряева – человек адекватный: не выражала никакого беспокойства и даже с интересом спрашивала, чем паровоз отличается от электровоза. С Мышкиной такой номер не пройдёт.

Маршрут должен быть таким, чтобы по пути были туалеты. Бо́льшую часть своей жизни девушки хотят в туалет, и, если его поблизости нет, терпеть они не смогут, начнётся скандал. С той же Шныряевой я просто намучился: во время прогулок она каждые полчаса норовила шмыгнуть куда-нибудь в подворотню. И с ней эта проблема ещё полбеды – она девица без комплексов и открытым текстом говорит, что у неё за нужда, – а Мышкина будет стесняться, как… ну очень сильно стесняться, в общем. Поэтому необходимо предусмотреть, чтобы маршрут свидания проходил через кафе, детскую поликлинику, кинотеатр или школу – всё это локации с бесплатными, гостеприимными, опробованными туалетами.

Кроме того, для прогулки надо тщательно отследить погоду. Девушки известны тем, что им всегда холодно. А так как она непременно наденет ту одежду, которая ей нравится, а не ту, которая греет, то в большинстве случаев в ходе свидания приходится отдавать ей свой шарф, свитер, перчатки, куртку, шапку. Внешне это выглядит благородно, но без куртки тоже ведь холодно. Так что нужно следить, чтобы в запасе у вас всегда была какая-нибудь лишняя одежда, иначе она начнёт ныть и сорвёт всё свидание.

Наконец, вам понадобятся темы для разговора. На полтора часа штук шесть-семь вполне достаточно, даже если девушка предпочитает хранить гробовое молчание. Но все их нужно заготовить заранее, и среди них должны быть нейтральные (школа, общие друзья, учителя), личные (коллекционирование, увлечения, детские воспоминания) и интимные (намёки о чувствах и смутные воспоминания о романах ранней молодости, которые разбили вам сердце, после чего вы не верите в любовь). Главное, чтобы все три группы тем присутствовали в равных пропорциях. Ну например: «Ты видела, как вчера в школе Воронцова залила себе все руки красными чернилами, а потом ходила и изображала вампира? Это напомнило мне мою подружку из детства, которая тоже так однажды со мной подшутила. В детстве мы с ней много играли вдвоём, но сейчас я не люблю об этом вспоминать – мы плохо расстались, и я утратил веру в дружбу мужчины и женщины».

– Шутки тоже очень важны! – поучал я Чельцова. – Девочки любят чувство юмора, хотя оно у них часто несколько странное. Помнишь, как я ухаживал за Поповой?

Юля Попова из параллельного «В» класса попалась мне на осеннем субботнике, мы обменялись телефонами, и я позвонил ей, чтобы пригласить погулять. Гуляла она очень своеобразно: внимательно слушала меня, но сама практически ничего не говорила. Я пытался острить, чтобы как-то взбодрить её, но она оставалась максимально спокойной. Я просто из кожи вон лез, чтобы сказать что-нибудь смешное, и иногда уже сам едва ли не хохотал над своим искромётным юмором, но она смотрела на меня своими огромными глазами, и ни один мускул не двигался на её лице.

– Тебе совсем не смешно? – спросил я наконец, едва отдышавшись от смеха.

– Очень смешно, – совершенно серьёзно сказала Попова, и наш роман завершился не начавшись.

Итак, мы немного поупражнялись в шутках юмора и темах для разговора, и, хотя Чельцов, на мой взгляд, сам был максимально скован перед таким ответственным событием, я ему этого говорить не стал, а наоборот, всячески старался повысить его самооценку. Мы оба считали, что всё прекрасно спланировали.

Однако планам в очередной раз не суждено было осуществиться. И ладно бы Чельцов прибыл на место встречи – трамвайную остановку возле метро – сильно заранее и успел намёрзнуться, хотя по моему совету напялил два свитера. Он, по крайней мере, утешал себя, что делает это ради любимой девушки. Но каково же было его разочарование, когда спустя полчаса ожидания он увидел на горизонте Мышкину – но не одну, а с её вечным адъютантом Яндугановой!

Этого, конечно, следовало ожидать. Мышкина наверняка сказала родичам, что идёт гулять с подругой, только чтобы умолчать про Чельцова. Кроме того, в привычном обществе Яндугановой ей было не так страшно, она чувствовала себя более комфортно и держалась в целом довольно естественно. Чельцов должен был бы это понять и принять.

Но принимать Яндуганову Лёха совершенно не собирался. Его настроение упало ниже плинтуса, и они втроём тоскливо шатались по улицам, беседуя о каких-то глупостях, потому что ни личных, ни тем более интимных тем в такой компании Чельцов был заводить не в состоянии. Более того, обе подружки ещё и раздражали его тем, что периодически начинали шептать что-нибудь друг другу на ухо и преглупо хихикать, так что Лёхе каждый раз казалось, что их разговор касается его грязных кроссовок, которые он забыл помыть после сбора желудей и теперь мучился.

В конце концов свидание окончилось на той же самой остановке трамвая спустя всего час, и ни одного слова любви так и не было произнесено.

* * *

– Не ту я полюбил, – патетически говорил Чельцов, уплетая мороженое. У меня от похода в магазин осталось сорок копеек, и мы с ним купили по эскимо в шоколаде, твёрдому, как вечная мерзлота. На улице было холодно, но мороженого всё равно хотелось.

– Ну а что делать? – спокойно отозвался я. – Рвать на себе волосы, посыпать голову пеплом? Вспомни, что историчка рассказывала. Данте любил Беатриче, Петрарка – Лауру, Пушкину явилась Анька Керн. Все трое были замужем. Любовь зла! Тебе хотя бы ничего не угрожает: не может же она выйти замуж за Яндуганову!

– Это не любовь зла, Санаев, а ты. Ты всё придумал, а мне расхлёбывать. У самого-то девушка как девушка.

– Ну а кого ещё было выбирать? – Я на всякий случай увёл его от темы Шныряевой. – Кабанова тебя выше на голову, а Яндуганова – на две головы ниже. Колпакова совершенно лопоухая. Волкова может думать только об успеваемости, а Абдулина вообще ни о чём думать не умеет.

У нас в классе на тридцать четыре человека было только десять парней, так что выбор был вполне широкий.

– Да даже Абрамова в сто раз лучше! – Чельцов упорствовал. – У неё мама приличная, не запрещает ей никуда ходить. Пирог опять же вкусный. А что мы ели у Мышкиной? Конфеты «Раковые шейки», и всё. А я их терпеть не могу, они к зубам липнут.

– Ну и крути со своей Абрамовой, кто тебе запрещает? Только когда с ней по улице пойдёшь, оглядывайся, чтобы, не дай бог, не встретить кого-нибудь из нашей школы.

Этот аргумент всегда действовал на Чельцова безотказно. Он чрезвычайно трепетно относился к общественному мнению и переживал из-за него. Моя самая любимая история про это связана с китайским боевым искусством ушу.

С определённого момента Чельцов принялся по вечерам куда-то таинственно исчезать. Я ему названивал раз за разом, но мама Чельцова мягко говорила мне, что «Лёша скоро будет», а суровый чельцовский папа, если трубку брал он, просто рычал «Нет его!». В конце концов однажды после уроков я зажал своего друга в углу 36-го автобуса и потребовал объяснений.

– Санаев! – торжественно сказал он. – Я начал заниматься ушу.

Я не знал, что это такое.

– Да ты чего? Сейчас все занимаются ушу. Это древнее китайское боевое искусство с палкой. Ты знаешь, что могли древние китайцы делать с этой палкой?

Этого я тоже не знал.

Оказалось, что они могли с нею делать практически всё. Чельцов нашёл где-то на уличном щите объявление о секции ушу и отправился туда, чтобы научиться, как он это сказал, «самообороне». Занятия проходили в каком-то подвале, среди труб отопления, зато, по крайней мере, там круглый год было тепло. Каждому ученику выдавали длинный шест, и они учились им управлять. Люди собирались очень разные, и Чельцову не всегда было среди них уютно, но он подбадривал себя тем, что очень скоро научится мастерству с палкой и после этого «сможет побить любого».

– Ну представь! Я иду из Терлецкого парка вечером, вдруг подходят ко мне трое девятиклассников.

Я представил себе эту леденящую кровь картину.

– Они такие: «Мужик, будет закурить?» У меня, конечно, не будет. Тогда один из них замахивается ударить мне по шее, и тут я…

Я сделал пару шагов назад, потому что Чельцов принялся размахивать руками и выкрикивать китайские слова с таким запалом, что на месте девятиклассников я бы уже улепётывал к себе домой и даже бросил бы курить, только чтобы не слышать такого.

– …Короче, остаётся от них только мокрое место, – закончил Лёха. – Вот зачем я хожу на ушу.

– Выглядит здорово, – легко согласился я. – Только скажи мне, а где ты при выходе из Терлецкого парка найдёшь длинную палку? Не можешь же ты с ней ходить гулять. Да и в школу не возьмёшь – нянечка в гардеробе отберёт за секунду, ещё и завучу нажалуется.

Этот вопрос застал Чельцова врасплох, и впоследствии он так много думал над ним, что его страсть к ушу несколько поубавилась. А потом и вовсе сошла на нет благодаря истории с групповой потасовкой, которую затеяли наши парни.

Надо сказать, что дрались в нашей школе редко. Никакого подросткового бандитизма, буллинга, борьбы группировок или мелкого рэкета, о которых любят рассказывать современные ретро сериалы про 1980-е и 1990-е годы, у нас не было и в помине. Что-то такое мы периодически слышали про детские банды города Набережные Челны, но поскольку даже не знали, где этот город находится, в реальности не могли себе представить ничего похожего. Возможно, дело было в том, что ученики нашей языковой спецшколы представляли собой относительно интеллигентную публику. Это, разумеется, не значит, что драк у нас не было. Но они были большой редкостью, как и в целом какое-либо насилие между учениками, особенно после того, как двух драчунов из 8-го класса, Сосова и Макарова, которых все называли «Сосиска с Макароной», выгнали из школы.

Выдающееся исключение представлял собой лишь наш одноклассник Андрей Фоменко, которого хотелось побить всем. Учился он неплохо, ничего такого противоестественного не совершал, просто по любому поводу норовил каждому сказать какую-нибудь гадость. Друзей у Фоменко не было, и классу к четвёртому он восстановил против себя практически всех парней, так что его и правда стали поколачивать. Я Фоменко скорее жалел, не бил его и старался даже наладить с ним человеческий контакт, подозревая, что он хотел бы как-то изменить свой общественный статус. Но он, как выяснилось, не хотел и продолжал говорить гадости даже мне. Бывало так, что в раздевалке спортзала Гогулин принимался его колотить ботинком по голове за какое-нибудь обидное ругательство, а Фоменко в ответ не только не собирался успокаиваться, но плевался в Гогулина, называл его «фашистским захватчиком» и изобретал ругательства ещё более изощрённые, чем заводил ситуацию в тупик.

Поводом для эпической драки, о которой здесь пойдёт речь, стали чельцовские потуги с ушу. На одной из перемен Чельцову вздумалось демонстрировать нам свои бойцовские навыки. Он поднимал ногу и ставил её на стену выше головы, делал «мягкий шпагат», как он это называл (я не могу описать эту фигуру), и в итоге собрал вокруг себя всех парней нашего класса. Девочки тоже заглядывали поверх наших голов, чтобы узнать, что у нас происходит, но мы лёгкими тычками выпроваживали их.

– Зачем это тебе нужно, Чельцов? – спросил Гогулин, считавшийся самым сильным в нашем классе, хотя никто этого никогда не проверял.

– Да чтобы любому навешать, – объяснил Чельцов.

– Так ты никому не навешаешь. Надо ходить на самбо, там хотя бы удар ставят.

– Или на бокс, – сказал Рудаков, который ходил на бокс.

– Это всё пережитки, – сказал Чельцов. – Ты в видеосалоне на Новогиреевской видел фильм с Брюс-Ли? Брюс-Ли на бокс не ходил, на самбо не ходил, зато он обладает техникой раненого богомола и может побить кого угодно.

Ребята завелись.

– Ну Дикуля он не побьёт же, – сказал Гогулин, вспоминая про популярного в то время советского тяжелоатлета. – Дикуль может «запорожец» поднять. А что может поднять твой Брюс-Ли?

«Дикуля не побьёт», – раздался вокруг гул. Пацаны всегда с удовольствием рассуждали о том, кто кого побьёт. Самым тупиковым в этой тематике был вопрос о тигре и белом медведе – зато о нём можно было спорить бесконечно, до хрипоты.

– Дикуля вместе с «запорожцем» он поднимет, – огрызнулся Чельцов. – Ещё и бросит на десять метров в сторону. Восточные боевые искусства существуют уже квадриллион лет, и никто их побороть не может, какой там Дикуль!

Выявив непримиримые противоречия по поводу результатов гипотетической схватки между Брюсом Ли и Дикулем, мы снова вернулись к обсуждению способностей Чельцова, которые большинство наших парней оценивали весьма низко.

– С такими приёмами ты даже Кулакова не побьёшь, – предположил Гуцул, который вообще недолюбливал Чельцова, поскольку тоже имел виды на Мышкину.

Все взглянули на щуплого Кулакова, который оглядел нас на редкость тревожным взглядом.

– Побью. – Чельцов изучающе оглядел комплекцию Кулакова.

– Ну не знаю, – сказал Гогулин, обращаясь к нам. – Как думаете, побьёт Чельцов Кулакова?

Мнения разделились, и только звонок на урок смог прервать эту интереснейшую дискуссию. Однако все мы были уже слишком взбудоражены, и в течение последующих уроков английского и литературы по классу носились бесчисленные записки, которыми обменивались все парни класса, кроме, пожалуй, несчастного Кулакова, который в тот день ни с кем драться не собирался.

В конце концов между пятым и шестым уроками мы договорились после занятий отправиться на школьный стадион, где Чельцов должен был сойтись с Кулаковым в смертельной схватке.

На последнем уроке истории вообще никто ничего не слушал, все готовились к «Кулаковской битве»: по своему накалу она должна была переплюнуть Куликовскую, о которой рассказывала историчка. Мы с Чельцовым несколько напряглись, когда за 15 минут до конца урока получили экстренную записку от Сафроненко, который сообщил нам совершенно секретную информацию: