Порочный ангел

Дарья, кивая, стучит по своим надутым губам, словно теперь ей все ясно.

– Она сейчас здесь, с нами. Рыбам сложно уйти в мир иной.

– Дарья. – Джейми издает вздох, а потом обращается ко мне. – Извини, Лев, таков защитный механизм ее психики – пытаться поднять настроение, когда все… – Он замолкает.

– Трагично? – заканчиваю за него я.

– Нет, я серьезно. Знаете, что общего у Ричарда Рамиреса, Усамы бен Ладена, Оттиса Тула и Джона Уэйна Гейси? – Дарья прислоняется к кухонному островку.

– Все они ужасные серийные убийцы? – Бейли содрогается.

Дарья мотает головой.

– Они все – Рыбы.

– О. – Бейли кивает с серьезным видом. – Не могу поверить, что наука не изучила этот вопрос. Может, они уже перестанут зря тратить время и деньги на поиск лекарства от рака и как можно скорее займутся этим вопросом?

И вот так просто я чувствую, как в груди зарождается смех. Искренний смех. Бейли заставляет меня смеяться в день похорон моей матери. Невероятно.

Когда все закончили объяснять нам, как безответственно мы себя повели, когда пропали, никому ничего не сказав, Джейми настаивает, чтобы Бейли проводила меня домой. Папа ждет, и, наверное, никто не верит, что я не сбегу снова.

Увидев отца, я извиняюсь и переодеваюсь в спортивные штаны. Бейли все еще у нас, и я иду на кухню за стаканом воды. Включаю свет, а вокруг царит настоящий бардак. Всюду остатки еды, которую принесли присутствовавшие на церемонии, а еще на столе стоит бутылка виски с полупустым бокалом.

С трудом сглотнув, я иду к нему. Я однажды случайно попробовал пиво, но никогда не напивался. Дело в том, что Найт постоянно тянется к выпивке, да и папа с друзьями тоже выпивают, когда им нужна ясная голова. Может, и мне стоит попробовать.

Пальцы будто сами обхватывают бокал, и я подношу его к губам.

Позади меня раздается голос:

– Не смей, Лев Коул. – Бейли.

Я оборачиваюсь и смотрю на нее, не чувствуя ни стыда, ни раздражения. Одну только невыносимую усталость.

– Мне просто нужно унять боль.

– Только не так. – Она делает шаг вперед. – Не разрушая себя. Я тебе не позволю.

Бейли забирает бокал и споласкивает его в раковине, а затем берет бутылку виски за горлышко и уходит бог знает куда, чтобы спрятать ее там, где я не найду.

Потом мы оба идем наверх, и я снова чувствую себя маленьким мальчиком.

Бейли все еще дрожит. До сих пор не приняла душ. Она отворачивается, собираясь уходить. Но я слишком эгоистичен, чтобы ее отпустить. Я хватаю ее за кончики пальцев, пока не ушла, и сжимаю. Она тут же обхватывает ими мои.

– Останься? – хриплю я.

Выражение ее лица становится мягче.

– Я и не думала уходить, глупыш.

Она сидит в моей комнате, пока я не засыпаю. Без преувеличения. Притаскивает кресло-качалку с балкона в комнате родителей и наблюдает, как я поддаюсь усталости. Не только от сегодняшнего дня, а от долгих лет беспокойства и заботы о маме. От того, что каждую ночь ложился спать, молясь и торгуясь с Богом, чтобы, когда проснусь утром, она все еще была жива.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, мамы нет, но Бейли рядом. Голова опущена на плечо, рот приоткрыт. Она спит. Меня пронзает чувство вины. Черт. Ей нужно было принять душ. Поесть. Лечь спать в своей постели. Я шевелюсь на кровати, собираясь встать и разбудить ее, но она сама открывает глаза от шороха моих простыней. Улыбается, едва мы встречаемся взглядом.

Черт возьми, я обожаю эту девчонку.

– Эй. – Ее голос звучит томно и хрипло. Она такая сексуальная, а ей всего пятнадцать. С ума сойти, у нас впереди долгие годы полового созревания. – Не утруждайся искать виски, потому что я отлично его спрятала.

Я мотаю головой.

– Больше даже пробовать не буду. Спасибо, что остановила меня.

– Всегда пожалуйста.

– Как думаешь, боль когда-нибудь пройдет? – спрашиваю я.

– Нет, – тихо отвечает она. – Я сожалею.

– Ладно. – Да что за хрень? Она должна была ответить «да», даже если так не думает. Она вообще когда-нибудь читала книгу, смотрела фильм или телешоу? Клише придуманы не просто так, черт возьми.

– Скорбь похожа на монстра. И этот монстр голоден. Он пожирает все, что у тебя внутри. Но однажды ты проснешься… и обнаружишь, что он наелся. Что он сыт.

– Что будет, когда он наестся?

– Он останется тем же монстром, но уже будет не страшным.

– Звучит ужасно. – Я морщу нос.

Бейли откидывается на спинку кресла-качалки, обдумывая мои слова.

– А по мне, это и есть жизнь. Мы неизбежно испытаем боль. Жизнь – это путешествие, а ни одна стоящая дорога не бывает гладкой и плавной. Жизнь – это заем, а не подарок, Леви. Пользуйся ее преимуществами, пока можешь.

Глава 6. Бейли

– Как все прошло? – Мама смотрит на меня сквозь огромные стекла дизайнерских очков, крепко сжимая руль. Я сажусь на пассажирское сиденье и пристегиваю ремень безопасности, опустив голову. Меньше всего мне хочется, чтобы меня увидели на выходе из реабилитационного центра.

– Отлично. Может, уже поедем домой?

– Ладно, ладно. – Она выезжает с парковки, встраиваясь в поток машин, а я сползаю в кресле, отчаянно стараясь остаться незамеченной.

Мой амбулаторный прием в реабилитационном центре был много каким: шокирующим, неутешительным, ужасающим… но никак не отличным. Сначала прошла встреча с психологом-консультантом, который задал кучу личных вопросов о моей жизни. Я снова и снова объясняла ему, что не страдаю от зависимости, ни по определению из словаря «Мириам-Вебстер», ни с клинической точки зрения, но он только кивал и делал пометки. Впервые за последние десять лет меня кто-то не воспринял всерьез, и мне это совершенно не понравилось.

Затем состоялась встреча в группе поддержки. На ней я не проронила ни слова. Нас называли «выжившими». Я чувствовала, словно очутилась в эпизоде «Одни из нас»[16]. И хотя истории некоторых людей вызвали у меня глубокую печаль, я не смогла сопоставить себя ни с кем из них. Все они были настоящими наркоманами. У одной девушки случился выкидыш во время употребления наркотиков. Другой парень сел за руль в состоянии наркотического опьянения, и его мать, которая тоже сидела в машине, в результате аварии лишилась руки. Был еще ветеран, который упился до трехдневной комы. А я? Почти неделю без лекарств, и у меня все в порядке.

То есть травмы сводят с ума, и я бы не советовала закрывать меня в одной комнате с моими врагами и острыми предметами, но в остальном все отлично.

– Давай пройдемся по магазинам! – восклицает мама. – И пока ты ничего не сказала: я нашла отличные распродажи, так что тебе не придется пользоваться моей кредиткой. Клянусь, там все по доступным ценам.

Я смотрю время на наручных часах. Лев должен выйти из школы примерно через час. Наверное, заглянет проведать меня после вчерашнего прокола, а я как раз в настроении посмотреть, как он пресмыкается передо мной за свое лицемерие.

– Спасибо, мам, но я немного устала.

– От чего? Ты весь день просидела дома.

А она что, из полиции времени?

– От учебы в этом семестре.

– Ты загоняла себя до изнеможения… – Мама поджимает губы, на лбу появляется маленькая морщинка.

– К слову об этом, есть новости из Джульярда?

Я знаю, что мама пытается оградить меня от плохих новостей. Да и вообще от любых. Но речь о моей жизни. Во всяком случае, о том, что от нее осталось.

Она поправляет очки от Gucci на изящной переносице.

– Нет, и ты в любом случае пока должна сосредоточиться на восстановлении.

– От чего? От твоей гиперопеки? – Я пытаюсь придать тону непринужденности, но мое раздражение очевидно.

– Это не гиперопека. А бдительность.

– Ты просматриваешь мои сообщения, – парирую я.

– Раз ты ведешь себя как ребенок, то и относиться к тебе будут соответственно. – Она поворачивает голову и одаривает меня неодобрительным взглядом. – Я лишь пытаюсь обеспечить тебе безопасность, хорошо?

Нет. Не хорошо. Как раз наоборот. Именно она привила мне любовь к балету. К сцене. К костюмам. К гибкости человеческого тела. Она внушила мне собственную мечту, и я отдала за нее последние душевные силы, не прочтя примечания мелким шрифтом. Мама возвела меня на пьедестал как талантливую балерину, и с тех пор каждое мгновение своей жизни я пытаюсь доказать ей, что стоила вложений.

Все было прекрасно, пока я приносила победы на конкурсах, почетные звания и медали. А теперь, когда возложенные на меня ожидания начинают сказываться на моем теле, внезапно выясняется, что мне нельзя доверить даже телефон. Какое лицемерие.

– Ты сама вынудила меня выбрать Джульярд. – Я скрещиваю руки на груди. – Буквально выбросила все прочие письма о зачислении, как только нас приняли.

И речь шла о нас. Мой жизненный путь принадлежал ей. У меня не было выбора. Мама хотела, чтобы я воплотила мечту, которая ускользнула от нее, а я была слишком разбита, чтобы совершить пируэт в направлении другой мечты. И если Дарья боролась за возможность раскрыть свою истинную сущность, я довольствовалась тем, что меня формировала мама.

Мне это даже нравилось. Быть избранной. Девчонкой, которая добилась успеха.

– Что ж, мои приоритеты изменились. – Она поджимает губы.

Тревога накатывает на меня волной, пока не норовит захлестнуть с головой. Я тону в собственном страхе, судорожно глотая воздух. Жаждая облегчения. Таблеток. А потом звучат слова, и, к моему ужасу, кажется, произношу их я.

– Похоже, твои приоритеты так же переменчивы, как и моральные принципы. А ты спала со своим учеником, так что это о многом говорит.

Я зажимаю рот ладонью, едва слова срываются с языка. Мама вздрагивает, но ничего не говорит в ответ. Черт возьми, что же я такое сказала? Меня переполняет ужас и отвращение к самой себе. Но, признаться, тревога захлестывает так сильно, что я чувствую, словно заточена в чужом теле и это тело охвачено огнем. Вроде того, как было вчера рядом со Львом.

Когда мы приезжаем домой, я спускаюсь в подвал и закрываю дверь. Он переделан под импровизированную танцевальную студию и тренажерный зал. Мама оборудовала ее, когда устраивала нам с Дарьей частные занятия балетом. Вдоль зеркальной стены тянется балетный станок. Я тренируюсь здесь, но без сильных обезболивающих испытываю мучительную боль во всем теле. Включаю классическую музыку, от которой дрожат стены, и довожу себя до предела, не обращая внимания на разум, логику и собственное тело.

Проверив телефон, замечаю три пропущенных звонка от сестры, а еще несколько сообщений.

Дарья: Привет <3

Дарья: Ответь:/

Дарья: Сучка, не делай вид, будто у тебя есть жизнь вне школы, благотворительности и поддержания своей жуткой безупречности, которая однажды рухнет.

Дарья: Слышала, не успел учебный год закончиться, а ты уже прошла путь от пай-девочки до ходячей катастрофы.

Дарья: Ой, брось, я ШУЧУ.

Дарья: ЗАЯВЛЯЮ ОФИЦИАЛЬНО: ПРЕКРАЩАЮ СЛАТЬ ТЕБЕ МИЛЫЕ ФОТОГРАФИИ СИССИ, ПОКА НЕ ОТВЕТИШЬ.

Сестра без конца названивает, а я упорно ее избегаю. Я не готова к перемене в модели наших отношений, где она становится ответственным взрослым человеком, а я – непутевой дочерью, у которой проблем больше, чем тиражей у Teen Vogue.

В половину четвертого раздается звонок в дверь. Лев не спешил, но я рада, что не написала ему первой. Он был не прав, когда допытывался вчера о произошедшем.

Только открыв входную дверь, я вспоминаю, что Лев никогда не стучит и не звонит. Просто влетает в дом, как спортивная машина, на которой он по выходным участвует в гонках.

Сердце екает. Неужели люди не знают, что невежливо продолжать жить на свете и приходить к кому-то, когда этот кто-то безнадежно влюблен в кое-кого другого и ждет его? Народ, это банальная вежливость.

Сперва мне кажется, что я смотрю в зеркало. Потом вспоминаю, что на мне пижамные штаны со спортивным лифчиком, а под глазами темные круги. Передо мной стоит миниатюрная, необычайно мускулистая и подтянутая блондинка в темно-синем свитере крупной вязки, белой теннисной юбке и кроссовках Nike в тон. Она – вылитая я, по крайней мере, в стиле Прежней Бейли, и кажется знакомой, но я никак не могу ее вспомнить.

– Бейли? – Она лучезарно улыбается, протягивая мне тарелку с овсяным печеньем. – Обожемой, привет! Я Талия. Малруни!

Не желая показаться грубой, я беру тарелку и улыбаюсь в ответ. Черт, почему я ее не узнаю? Мы ведь уже встречались.

– Привет. Спасибо большое. Я… была у тебя наставницей в танцевальном лагере?

Ответом на этот вопрос служит твердое «нет», потому что полное надежды выражение лица Талии рассыпается, как печенье, которое она мне только что вручила.

– Нет. Я училась в одиннадцатом классе, когда ты была выпускницей в Школе Всех Святых. И нас постоянно путали друг с другом. – Она пытается освежить мою память, хихикая с очаровательной неловкостью.

И тут до меня доходит.

– Ну конечно, Талия! Прости, пожалуйста. Проходи.

Я распахиваю дверь шире. Она входит и идет за мной на кухню. Мы никогда не были официально знакомы, но иногда обменивались ухмылками и закатывали глаза в унисон, когда нам говорили, как сильно мы похожи. Не знаю, зачем она пришла, но благодарна за это, потому что родители держат меня под домашним арестом. Честно говоря, я даже не уверена, можно ли мне принимать гостей, но если родители начнут попрекать, прикинусь дурочкой.

– Хочешь холодного кофе? – оживленно предлагаю я.

– Да я бы сейчас убила за порцию кофеина.

– Значит, тройной.

– О, Бейли. Все такой же ангел.

Который сейчас переживает муки ада, но да ладно.

Я начинаю варить кофе, не обращая внимания на стойкое ощущение, что только притворяюсь нормальным, живым, настоящим человеком. Не знаю, что за дела с моей тревогой, но чувствую, будто играю роль в низкопробном шоу о переходном возрасте, а не проживаю этот момент по-настоящему.

Мама сейчас наверху, созванивается с кем-то по Zoom – она состоит в комитете, который предоставляет студентам из малообеспеченных семей стипендии в танцевальные школы, – а папа уехал по работе в Сиэтл. Дарья живет в Сан-Франциско со своим мужем – звездой команды «Форти Найнерс», так что я осталась совсем одна, как несоленый кусочек картошки фри.

– Ну, как дела в школе? – спрашиваю я, вместо того чтобы задать очевидный вопрос: что ты здесь делаешь? Раскладываю лед в форме сердечек в стеклянные баночки с ручкой и включаю кофемашину. Обычно я очень люблю дарить людям чувство комфорта и делать для них что-то приятное. Но сейчас я просто делаю все для галочки. Сварить кофе – есть. Завести праздную беседу – есть.

Талия опирается локтями на разделочный стол и осматривается, надув накрашенные блеском губы.

– Да знаешь, все как всегда. Чирлидерши все такие же злые, спортсмены – тупые, а те, кто не добился успеха в школе – хейтеры. Как ты? Как Джульярд? Мне так завидно.

Я добавляю голубую агаву и корицу в овсяное молоко и поливаю все обезжиренными взбитыми сливками. Понимаю, почему она спрашивает. Я же не идиотка. В моей прежней школе узнали о так называемой передозировке. Слышала, в Сети гуляет ролик, но вроде бы Дарья уже столько раз подала на него жалобу, что его удалили. Сердце пронзает чувство вины. Надо перезвонить сестре.

– Если честно, то просто прекрасно.

– Я и не сомневаюсь! – Талия радостно хлопает в ладоши. – Так я всем и говорила. Наркотики? Бейли? Ну уж нет. Честно говоря, в последнее время народ болтает все, что вздумается.

Я киваю, почувствовав поддержку.

– Все вышло случайно. Вот ты вроде играешь в волейбол? Знаешь, как бывает. Я приняла обезболивающее. И… видимо, в него что-то подмешали.

– Я занимаюсь гимнастикой, – поправляет она, забирая напиток, который я для нее приготовила. Мы обе пьем через розовые бумажные соломинки. Талия хлопает накладными ресницами. – И боже мой, прекрасно тебя понимаю. В прошлом году сама какое-то время пила сильные обезболивающие. Порвала связки и с большим трудом пробилась на чемпионат штата.

Я щелкаю пальцами.

– Ну вот, пожалуйста.

– А глядя на тебя сейчас, не могу согласиться, что у тебя изможденный вид. Как по мне, ты выглядишь совершенно нормально. – Люди думают, что я выгляжу изможденной? Талия взмахивает волосами. – Если честно, в конкурентной учебной среде токсичность просто зашкаливает. Надеюсь, когда они сами потерпят крах – а это непременно случится, потому что мы все его переживаем, – их тоже будут снимать десятки камер.

– Надеюсь, что нет, – говорю я, устало улыбаясь. – Люди – отстой, но это не значит, что мы должны опускаться до их уровня.

– Ты права. – Талия задумчиво покусывает нижнюю губу. – Признаться, я бы тоже очень хотела поступить в Джульярд, но мои родители ни за что не потянут такие суммы. Они не… ну знаешь, не такие, как твои.

– Можно получить полную стипендию по программе Ковнера, – ободряюще замечаю я. – Я знаю многих, кто поступил туда только благодаря своим заслугам.

Она фыркает.

– Биография у меня не слишком убедительная. Да еще и паршивые оценки.

– Всегда есть надежда.

– О, и я надеюсь. Надеюсь удачно выйти замуж. – Талия трясет плечами, и я издаю смешок. А потом она снова становится серьезной и с заговорщической улыбкой наклоняется над кухонным островком. – Слушай, я понимаю, как паршиво, должно быть, застрять здесь, не имея возможности вернуться в колледж. Если захочешь развлечься, я всегда за.

– Спасибо. – Я беру печенье и откусываю кусочек. Теряю бдительность, хотя не вполне понимаю, что собой представляет эта девчонка. – Все вокруг думают, что у меня проблемы с наркотиками.

Она притворно зевает.

– Будь осуждение видом спорта, в этом городе уже собралось бы рекордное количество олимпийских чемпионов.

– Скажи, а? – фыркаю я. Боже, как же приятно наконец-то поговорить с кем-то, кто не смотрит на меня так, словно я сбежала из актерского состава «Эйфории». – Родители душат меня опекой. Спрятали весь алкоголь и лекарства под замком в своей спальне… – Я умалчиваю о том, что в самом деле пыталась до них добраться одной особенно страшной и бессонной ночью. – И не выпускают меня из дома без сопровождения.

– Тебе уже девятнадцать. Можешь делать все, что хочешь, – замечает Талия. – И на мой взгляд, выглядишь совершенно здоровой и нормальной.

– Ты за этим пришла? – спрашиваю я. – Проверить, все ли со мной в порядке? – Обожаю девчонок, которые искренне хотят поправить друг другу корону.

Талия разламывает печенье пополам и кладет кусочек в рот, пожимая плечами.

– Меня больно задело, когда я услышала о случившемся. Я всегда равнялась на тебя в школе. Если уж ты попала в неприятности, то на что надеяться всем остальным?

– Надежды предостаточно. – Я печально улыбаюсь. – Даже самое блестящее яблоко может оказаться сплошь червивым.

Я думаю о парне, с которым у меня был секс. О таблетках. О том, как обращаюсь со своей семьей и Львом с тех пор, как вернулась. Я все пытаюсь исправиться, но чувствую, словно лишилась кожи. Сплошь розовая плоть и оголенные нервы.

– К тому же… – Талия опускает взгляд на колени. – Ты очень важна одному человеку, который очень важен мне. Я хочу, чтобы ты была здорова и процветала.

– А? – Ее слова привлекают мое внимание. Я расправляю плечи. – И кто же это?

– Лев Коул.

Я сгибаюсь, будто она ударила меня в живот.

Она могла с тем же успехом вспороть меня кухонным топориком и облить мои внутренности спиртом. Не знаю даже, почему я так расстроена от ее слов, но это так.

Неужели я ожидала, что Лев будет обходиться без друзей? Просиживать дома после учебы и тосковать по мне? То есть сама я примерно этим и занималась в Джульярде, но мы со Львом в этом не похожи. Он копия своего брата и отца. Невероятно одаренный, безумно спортивный, горячее девятого круга ада, и, честно говоря, совершенно для меня недосягаем. Он способен зажечь весь Вегас одним намеком на свою ухмылку. Девчонки подсовывают ему в шкафчик свои трусики и любовные письма. Он победил в голосовании за «Самого сексапильного спортсмена» в анонимном блоге о сплетнях Школы Всех Святых. У него есть самые настоящие фанаты, Марксом клянусь. О чем я думала? Что он будет обходить вниманием представительниц прекрасного пола до конца времен и даже дольше?

Но неужели обязательно, чтобы она была похожа на меня?

– Лев. Ну конечно. Да. – Кофе попадает не в то горло, и я закашливаюсь. – Очень рада, что вы дружите. Здорово, когда рядом такой хороший парень.

– Вот именно, подруга. А в Школе Всех Святых парни обычно противные.

– Безмерно, – со вздохом соглашаюсь я. – Убийственное сочетание избытка денег и средств для волос. – Зачем я говорю гадости? Почему так себя веду? Кто я теперь вообще такая?

– О, и мы со Львом не друзья. – Талия изображает кавычки на последнем слове.

– Он твой наставник? – с надеждой спрашиваю я.

Она мотает головой.

– Мой парень.

А что же спирт, которым она поливала мои внутренности? О да. Оказывается, это аккумуляторная кислота.

– А-а-а, Лев – твой парень! – Мой голос звучит так пронзительно, что, почти уверена, меня слышали даже на Марсе. – Ух ты. Это… Ого. Так… – Ужасно. Удручающе. Невыносимо. – Замечательно! – Я нечаянно роняю на пол тарелку с печеньем, непроизвольно резко взмахнув рукой.

Тихий голосок в голове рычит: «Ты сама его бросила. Хотя обещала никогда этого не делать».

– Ой-ей! Вот ты неуклюжая. Давай я подниму. – Талия соскальзывает со стула, как эротичное мифическое создание. Встает на колени – уверена, эта поза отлично знакома моему бывшему лучшему другу, – и собирает печенье. Я присоединяюсь к ней.

Она прокашливается.

– Извини, я не хотела, ну, тебя огорошить. Просто…

– Не извиняйся! – У меня вырывается визг вместо смешка. В свете этих новостей я совсем забыла, как быть человеком. Что вообще такое слова? Мои голосовые связки словно сами по себе, и я утратила над ними контроль. – Я не злюсь. Просто немного удивлена, что он о тебе не упоминал.

– О, правда? – Похоже, она вот-вот расплачется, и теперь я чувствую себя дрянью.

Мы собираем крошки печенья обратно на тарелку. Соприкасаемся головами. Волосы у нас совершенно одинакового светлого оттенка. Меня сейчас стошнит.

– Наверное, хотел сказать тебе лично, – говорит Талия. – Именно поэтому мне сейчас дико стыдно.

– Никогда не стыдись говорить правду.

– Я не хочу создавать проблем.

– Поверь, все нормально. Мы со Львом не настолько близки.

– Правда? – Как-то слишком уж она оживляется, услышав об этом. – Почему же?

Скажем так, я разбила ему сердце, а потом игнорировала его, нарушив все данные обещания, потому что не справилась со своими чувствами к нему.

– Да знаешь, ерунда. Жизнь есть жизнь, верно? – посмеиваюсь я.

В голове проносится пять миллионов мыслей. Теперь я думаю о том, что мы с Талией похожи как две капли воды, и о том, как это жутко. И тьфу, тьфу, тьфу, такое чувство, словно Лев занимался со мной сексом, но мне заняться сексом с ним не довелось. Так несправедливо.

Погодите, они точно занимаются сексом?

Конечно, занимаются, Бейлз. Они старшеклассники. Сексуальные. И живые.

Осознавать это почти так же мучительно, как наблюдать за тем, как Вон, мой друг детства, пытается общаться.

Я не могу допустить, чтобы Талия увидела, как мне больно. Не потому, что я слишком гордая, а потому, что бедняжка не виновата в том, что у меня остались закоренелые неразрешенные проблемы с моим бывшим лучшим другом. Не могу поверить, что он ничего мне вчера не сказал.

Я тянусь обнять ее, пока мы обе стоим на коленях. Неловко похлопываю ее по спине.

– Очень за вас рада.

– Ура! Спасибо. Знаешь, он такой идеальный!

Поверь мне, я знаю.

Когда становится ясно, что в ближайшее время я ее отпускать не собираюсь (да что со мной такое?), Талия осторожно высвобождается из моих объятий и ополаскивает тарелку в раковине. Я наблюдаю со стороны, будто это ее дом, а не мой. Талия облизывает губы, вытирая тарелку полотенцем, а затем ставит ее в сушилку.

– Я правда хочу, чтобы мы подружились. Ты очень важна для Льва. И… еще кое-что.

– Что? – Маркс, пожалуйста, только не говорите, что они обручены и планируют пожениться. Я отказываюсь становиться ее подружкой невесты. Клянусь, песня The Show Must Go On группы Queen написана обо мне. Вся моя жизнь состоит из притворства, будто все хорошо. Знаете гифку с собакой, которая сидит в огне под надписью «все нормально»? Привет, это я. Приятно познакомиться.

Талия колеблется на пороге между кухней и коридором, ее лицо морщится, как бумажная салфетка.

– Я иногда за него волнуюсь. Мне кажется… кажется, он занят не тем, чем ему бы хотелось.

Меня переполняет облегчение. Фух. Свадьбы не будет. Пока.