Порочный ангел

Я недостаточно хороша.

– Я вижу ваше страстное желание, мисс Фоллоуил. – Одна из старших хореографов ритмично стучала ручкой по планшету, недовольно опустив уголки губ. – Но страсть без мастерства – все равно что топливо без транспортного средства. Вам нужно поработать с техникой Александера[7]. Вновь освоить базовые движения. Пересмотреть выполнение плие и тандю. Вернуться к основам.

Зажмурившись, я мотаю головой, чтобы развеять ее слова. Временами я сама сомневаюсь, хочу ли вообще быть балериной, только ли ею мне всегда суждено было стать. Моя судьба определена с самого моего рождения, и я просто с ней смирилась. Мама увидела во мне потенциал, скауты с ней согласились, а когда мне исполнилось одиннадцать, начали поступать приглашения от балетных школ. И все. Я начала стремительный путь к становлению балериной.

Я сую руку в коробку и ощупываю содержимое. Осталась только одна таблетка мотрина. Ни антидепрессантов, ни сильных обезболивающих, чтобы притупить боль.

– Да что же это? – цежу я. Должно быть, Катя все украла. Каким-то образом достала мой ключ. Я точно знаю, что у меня оставалась пара таблеток антидепрессантов. Я ни за что не могла съесть их все за несколько дней.

Я достаю таблетку и проглатываю ее, не запивая, а потом беру свой так называемый дневник и с криком бросаю его в окно. Он ударяется о стекло и падает на пол. Пустая картонная коробка вылетает и приземляется лицевой стороной на старый ковер, будто прима-балерина в позе умирающего лебедя. Голоса профессоров звучали в моей голове еще несколько минут после того, как я, как они думали, вышла из зала. Но на самом деле я стояла за занавесом, схватившись за лодыжку и стараясь не заплакать от боли.

«Недостаточно гибкая».

«Недостаточно энергичная».

«Она, часом, не дочь Мэлоди Фоллоуил? Тогда все ясно. Я помню ее мать. Не самая одаренная. Как по мне, ей повезло, что она сломала ногу. Зато удачно вышла замуж. Младшая Фоллоуил лучше, но все равно не Анна Павлова»[8].

И все это случилось после того, как я сумела добиться от них разрешения пересдать экзамен и снова выйти на сцену, чтобы закрыть семестр. Ни за что на свете я, Бейли Фоллоуил, исключительная умница, не завалю первый семестр в университете.

Я беру телефон, листаю список контактов и задерживаю палец над одним именем. Пэйден Риз. Танцор балета родом из Индианы, обладатель точеной челюсти и главной роли в «Сильфиде», которую получил без особых усилий. Пэйден зарабатывает на карманные расходы продажей рецептурных обезболивающих и прочих презентов для гостей вечеринок. Он совсем не внушает доверия, и я презираю его всем сердцем, но неожиданным образом провожу с ним все больше и больше времени.

До конца семестра осталась всего пара месяцев, и за пределами танцевальной студии у меня безупречные оценки. Я не могу отправиться домой раньше времени. Не могу показать миру, что мои лучшие результаты – на поверку не самые лучшие. Тем более мне нужно просто пересдать экзамен, получить хорошую оценку, а потом у меня впереди все зимние каникулы на то, чтобы подлечить травмы и избавиться от новообретенного, прекрасно контролируемого пристрастия к таблеткам. Я пишу сообщение Пэйдену.

Бейли: Хочешь повеселиться?

Он прекрасно знает, что я имею в виду.

Пэйден: Насколько сильно?

Перевод: Сколько тебе нужно?

Бейли: Как на весенних каникулах.

Столько, сколько у тебя есть.

Пэйден: Буду через пять минут.

Я прижимаюсь спиной к двери, сползаю на пол и, опустив голову между колен, задыхаюсь от беззвучных рыданий. Мне невыносимо от того, что мое тело не поспевает за моими амбициями, рвением и оценками. А еще тошно потому, что по этой причине кто-то вроде Пэйдена обрел надо мной власть.

Порой мне хочется распуститься, подобно атласным лентам на моих пуантах. Стремительно кружась, сбросить слои смущения и тревоги, пока не раскроюсь полностью. В глубине души я таю обиду на мою старшую сестру Дарью. Ей легко, ведь на нее почти не возлагают ожиданий. Она принимает свои недостатки. Носит их с гордостью, как боевые шрамы. Дарья показала своему мужу, друзьям и нашим родителям свои худшие стороны, и – подумать только – оттого все полюбили ее еще сильнее.

Мне такой вариант недоступен. Я Бейли Фоллоуил, безупречная маленькая балерина. Все задачи решаемы, все горы по плечу.

Проблемы? Спросите Бейли. Она все знает.

Внимание, спойлер: я сейчас понятия не имею, что делаю.

Три минуты спустя раздается стук в дверь, и на пороге комнаты появляется Пэйден с озорным блеском в карих глазах. В качестве приветствия он помогает мне встать на ноги и шлепает по заднице, отчего ее болезненно жжет. Ему свойственна какая-то непреднамеренная злоба, которая всегда меня нервирует.

– Черт, Бейлз. Мне, конечно, нравится просвет между бедер, но это слишком даже для меня. – А еще он приверженный бодинегативу придурок, который гордится тем, что заставляет других стыдиться самих себя.

Ходят слухи, что в прошлом году он испортил отношения с профессорами, когда сказал своей партнерше по танцам, что она слишком тяжелая для исполнения элементов с поддержкой. Девушка весила меньше сорока шести килограммов, а он к тому же сдобрил свое заявление матом.

– Ужасно выглядишь. – Пэйден задирает штанину и достает из дырявого носка пластиковый пакет на молнии. Внутри лежат наполненные таблетками пакетики размером поменьше. – Ты плакала?

– Нет. Просто дурацкие травмы не дают покоя, – вру я, натягивая рукава на кулаки, и вытираю нос. Хочу, чтобы он ушел. Ненавижу его. Но он единственный продавал мне настоящие, рабочие антидепрессанты и обезболивающие.

– Эти красивые ножки снова доставляют тебе беспокойства, Фоллоуил? – Он встряхивает пакетик, полный таблеток, держа его между большим и указательным пальцами и зажав губами сигарету. – Что ж, предложение обернуть их вокруг моей шеи, все еще в силе. Я стану твоим лучшим обезболом.

– Плавали – знаем, – ворчу я, пытаясь прогнать унылые воспоминания о том, как мы были вместе. – Ты не обезбол, Пэй. Даже не половина таблетки.

– Уф. – Он смеется. – Я бы обиделся, будь мне хоть какое-то дело до мнения маленькой избалованной принцессы из Тодос-Сантоса.

– Ты сам хотел со мной переспать, – напоминаю я.

– Разве меня можно винить? Секс с девственницей всегда входил в мой список желаний, которые нужно успеть воплотить в жизни.

Я бесстрастно смотрю на таблетки, гадая, будет ли от них толк. Перед прослушиванием я приняла два мотрина, но все равно не справилась с хореографией. Такое чувство, будто берцовые кости вот-вот лопнут.

– А есть что-то посильнее? – Признаться, я не узнаю саму себя в этом разговоре. Я окончила школу, ни разу ничего не попробовав. Однажды Льву даже пришлось забрать меня с вечеринки, потому что мне показалось, будто я слишком сильно накурилась парами, пока курили другие.

– Сильнее привычного обезбола? – Пэйден в замешательстве замолкает. – Конечно. У меня есть кое-что, если хочешь…

– Да, я попробую.

Его лицо мрачнеет.

– Я собирался сказать «если хочешь расстаться с жизнью». Я не продаю наркоту студентам и уж точно не продам ее такой доходяге, как ты.

– Ты преувеличиваешь. – Я завязываю волосы в тугой пучок, и кожа головы ноет от боли.

– Не-а. Такими темпами ты скоро станешь наркоманкой, а они частенько помирают и втягивают своих дилеров во всевозможные неприятности. – Он проводит рукой по рыжеватым волосам. – Слушай, я знаю, что ты при деньгах, но все равно не стоишь такого риска. – Пэйден окидывает меня оценивающим взглядом с головы до ног. – Уверена, что не хочешь повторить нашу ночь страсти, как в старые добрые времена?

Вежливость не позволяет мне сказать, что навыками в постели он не превосходит дохлого ежа.

– Уверена. Дай мне десять таблеток и иди своей дорогой.

– Десять? Бейли…

– Пэйден. – Я недвусмысленно приподнимаю брови и протягиваю ему раскрытую ладонь. Когда он продолжает стоять как истукан, я достаю из ящика кошелек, вынимаю пачку наличных и размахиваю ими, словно иллюзионист, который показывает карточные фокусы.

Пэйден тяжело сглатывает.

– Дорогуша, речь уже явно не про оздоровительный эффект. У тебя развивается зависимость.

– Зависимость? Не говори ерунды. Я знаю WebMD[9] как свои пять пальцев. Мне просто нужно закончить семестр. Я справлюсь.

Пэйден молчит.

– С каких пор ты обо мне печешься?

– Ни с каких, – бесстрастно отвечает он. – Я пекусь о себе. Я слишком талантлив, молод и сексуален, чтобы оказаться в тюрьме. Знаешь, как там обходятся с такими, как я? – Он заключает свое лицо в рамку, сложенную пальцами.

Избегают, потому что ты ужасно надоедлив?

– Со мной все будет нормально, Пэй.

В конечном счете, инстинкт выживания берет верх над докучливой совестью, и он со вздохом забирает деньги. Сует пакетик с таблетками мне в грудь и выставляет палец в знак предостережения.

– Черт, подруга. Ты мой самый стабильный клиент в кампусе. Такой кульминации я не ожидал.

Да я сама ее не ожидала. Ну серьезно, чем меня вообще прельстила мысль о том, чтобы с ним переспать?

– Большое спасибо. Хорошего вечера. – Я указываю подбородком в сторону двери, до которой ему меньше шага. – Увидимся.

Пэйден качает головой.

– Странная ты девчонка, Фоллоуил. Рад, что мы никогда не встречались всерьез.

Взаимно.

Я выталкиваю его из комнаты, хотя он продолжает неспешно осматриваться и медлить в надежде, что я передумаю насчет предложения переспать.

– Ты что-то сделала с комнатой? Выглядит по-другому…

– Пэйден! – обрываю я. – Выметайся, пока не шарахнула электрошокером.

Когда дверь за ним закрывается, я запрыгиваю на кровать с пакетиком таблеток в руке и делаю медленный, успокаивающий вдох. Я могу принять одну таблетку и терпеть боль и тревогу, пока та не подействует… или могу принять две и сразу же заснуть. Завтра я проснусь готовой покорять мир. Сражать всех выступлением на сцене. Получать безупречные оценки. Пэйден ошибается. У меня нет зависимости. Я просто пытаюсь спасти свою карьеру, как и все прочие танцоры в школе. И… возможно, забыть о том, какой же Нью-Йорк холодный, недружелюбный и отрешенный.

Вытряхнув на ладонь две таблетки, я запиваю их водой. Проведя двадцать минут в метаниях по комнате и корчась от боли, принимаю третью. Наконец, они начинают действовать. Я тяжело опускаюсь на кровать. Вот только чувствую, будто впитываюсь в матрас. Голова утопает в подушке.

Я падаю…

Погружаюсь…

Стремительно проваливаюсь в бездонный мрак, в который не способен пробиться свет.

Туда, где умирают мечты.

* * *

Я просыпаюсь будто в помутнении, меня пробирает дрожь.

В комнате не должно быть так холодно. Обогреватель включен на полную мощность, и на мне безразмерный свитер Дарьи от Valentino. В последний раз мне было так холодно, когда какой-то придурок напал на меня в ноябре этого года и заставил раздеться до белья, чтобы украсть шелковое платье цвета слоновой кости от Vivienne Westwood, которое я взяла у сестры. И как бы случайно забыла рассказать об этом происшествии родителям, чтобы они не волновались. Смотрю на Apple Watch. Я заснула всего двадцать минут назад, но мне едва удается держать глаза открытыми. Дыхание затрудненное, а руки и ноги будто прибиты к кровати. Хорошая новость в том, что я не чувствую боли в ногах. А плохая: я вообще не чувствую ног.

Я прошла предостаточно уроков по противодействию употреблению наркотиков и могу распознать признаки передозировки. Тело сотрясает сильная дрожь. Я опускаю отяжелевшую руку на ковер, где заряжается мой телефон. Равновесие нарушено настолько, что я качусь с кровати и падаю на пол. Не могу пошевелиться. Не могу встать. Мать твою, что же мне делать?

Мне кое-как удается обхватить телефон пальцами. Сдергиваю его с зарядки и подношу экран к лицу, дрожа, обливаясь по́том и заходясь в панике. Проходит целая вечность, прежде чем снимается блокировка. Подумываю позвонить Кате, но понимаю, что нельзя тратить единственный звонок на ту, кому не доверяю. Поэтому я набираю имя первого человека, которому звоню, когда попадаю в неприятности. Или, вернее, которому позвонила бы, если бы в них попала. Неважно, что наши отношения стали странными. Неважно, что я вырвала его сердце из груди, сунула в блендер и включила на полную мощность. Неважно, что он, можно сказать, меня ненавидит.

Неважно, что от нас остались лишь омраченные горечью воспоминания и два поношенных браслета. Неважно даже, что его отсутствие – самое настоящее, что есть в моей жизни, и что-то подсказывает мне: если бы между нами все осталось по-прежнему – по-настоящему – я бы никогда не подсела на таблетки.

Пока я жду его ответа, мир сжимается перед глазами. Словно фотография, которую пожирает огонь, сворачивая ее края внутрь.

– Бейли?

Его голос звучит беспечно, равнодушно, и у него есть на то веские причины. #Бейлев больше нет. Я уничтожила его собственными руками. На заднем плане слышна чувственная музыка, смех и звон пивных бутылок. Он на вечеринке.

– Лев… – Язык едва ворочается во рту. Не могу поверить, что произношу эти слова. – У меня передозировка.

– Что за… – На фоне хлопает дверь, и шум стихает. Он ушел в какое-то тихое место, чтобы меня слышать. В горле встает ком. Чертчертчерт. – Повтори, что ты сказала? – велит он. – Повтори сейчас же, черт возьми.

– У меня передозировка! Лекарствами. Я… кажется, я сейчас умру.

Хотя до этого момента Лев не имел ни малейшего понятия о том, что я когда-либо принимала что-то сильнее детского тайленола, он быстро соображает, что к чему.

– Что ты приняла? – Его голос становится мягким, хриплым.

В нем нет осуждения. Злости. Не могу поверить, что мы отдалились. Не могу поверить, что я нас разлучила. Не могу поверить, что, возможно, говорю с ним в последний раз.

– Вроде бы обезболивающие. Но ощущения… какие-то другие. Не те. – Дыхание становится поверхностным, тело отключается. – Мне нужно, чтобы ты вызвал скорую. – Я пытаюсь сглотнуть. Не получается. – И отправил кого-нибудь из общежития в мою комнату с антидотом. Ну понимаешь… на случай, если…

Кто сказал, что быть ботаником нет никакого прока? Я внимательно слушала на уроках по противодействию употреблению наркотиков.

– Если честно, я ни черта не понимаю, но об этом поговорим потом. – Шум, с которым он в чем-то роется, наполняет мое сердце глупой неоправданной надеждой. – Повиси на линии… черт! Твою мать! Где он? – рявкает Лев. – Я позвоню с телефона Та… с чужого телефона. Сосчитай до десяти.

Типичная Бейли сосчитала бы на латыни задом наперед, чтобы покрасоваться. А нынешняя Бейли даже не пытается. А еще Нынешняя Бейли настолько тупа, что задается вопросом, что это за «Та…». Девушка? Его подружка? Он теперь с кем-то встречается? Сейчас не время ревновать. Кислорода не хватает. Все вокруг темнеет с каждой секундой.

– Лев, мне страшно.

– Не бойся, – рявкает он, но, похоже, напуган сильнее меня.

Я с трудом сглатываю, и он, почувствовав мою панику, спрашивает:

– Когда мы не уберегали друг друга от беды?

– Порой нам не все подвластно.

– Бейли подвластно все, – решительно возражает он. – Повтори.

– Бейли подвластно все, – слабо произношу я.

– Умница. Все чистая правда.

Глаза закрываются. Я слишком устала. Слишком отяжелела. Слишком онемела. Слышу, как Лев разговаривает с диспетчером службы спасения, а потом с администрацией общежития. Он спокоен, собран и ужасно требователен.

Лев – настоящий сердцеед. С широкими плечами, пухлыми губами, сексуальным томным взглядом и телом, на фоне которого Адонис похож на чувака с пивным пузом. Но я влюблена в него не поэтому. А потому, что он – парень, который каждый год таскает меня танцевать босиком под первым зимним дождем с тех пор, как впервые застал за этим занятием, когда мне было шесть. Потому что он целует меня в лоб, когда мне грустно, смотрит со мной слащавые романтические комедии на Netflix, когда у меня ПМС, но при этом гоняет на спортивных машинах и прыгает на канате со скалы.

В нем есть и твердость и мягкость. Он воздух и вода. Он для меня – все и вместе с тем в последнее время ничто. И меня разрывает на части от одной только мысли об этом.

– Я… Лев, я… – Голос звучит хрипло.

– Ты со всем справишься. Помощь уже в пути. А теперь напомни мне, в каком году женщинам разрешили заниматься балетом?

В 1681-м. Он пытается меня отвлечь, и я ценю это, но не могу пошевелить языком.

– Голубка? – Его голос убаюкивает, как колыбельная, обволакивая меня, словно шерстяное одеяло. – Ты там?

Веки опускаются, меня окутывает тьма. Смерть холодна, безмятежна и красива, и она так близка, что я ощущаю ее дыхание на коже. Первая мысль, что приходит мне в голову: как же эгоистично с моей стороны заставлять его слушать, как я умираю, после всего, что ему пришлось пережить.

– Ответь мне, Бейли! – Я слышу звук бьющегося стекла, а за ним череду ругательств. На заднем плане испуганный голос восклицает «какого хрена?». Голос мужской, и не знаю, почему испытываю такое облегчение, ведь вот-вот умру, но зато у Льва есть друг, который о нем позаботится.

Я слышу, как Лев уходит с вечеринки, отмахиваясь от предложений сыграть в пончик на веревочке.

– Погоди, – в отчаянии нашептывает он мне в ухо. – Помощь должна прибыть с минуты на минуту, Голубка. Держись ради меня, ладно?

– Лев… – Я задыхаюсь. – Приедешь? Сюда? В Нююёрк? – невнятно лепечу я.

– Да, – отвечает он, не раздумывая. – Уже еду. Ты только жди, хорошо?

Горло заволакивает пена, от слез ничего не видно. Я сжимаю свой браслет. Черный потрепанный шнурок с серебристой горлицей. У Льва точно такой же, и он никогда его не снимает.

«Неудивительно, что твое имя на иврите означает „сердце“, – хочу сказать ему я. – Ты вцепился в мое зубами и проглотил его целиком».

– Как там небо, Голубка? – Я слышу, как захлопывается дверь его машины.

Последнее, что мне удается произнести перед тем, как я отключаюсь: «Затянуто облаками… возможен дождь».

Глава 2. Бейли

Три дня спустя

Я прижимаюсь щекой к прохладному стеклу папиного «Рендж Ровера». Наблюдаю, как калифорнийская весна расцветает зелеными, желтыми и голубыми красками. Перелет из аэропорта имени Джона Кеннеди до Линдберг-филд проходил в таком молчании, что мы легко могли сойти за незнакомцев. Несколько слов, которыми мы все же обменялись, были пусты, как мой желудок.

Мама: Хочешь перекусить, милая?

Я: Нет, спасибо.

Мама: Ты уже несколько дней нормально не ела.

Я: Я не голодна.

Папа: Уверена, Бейлз? Мама купила тебе суши в аэропорту. Мы знаем, что ты ненавидишь еду, которую подают в самолете.

Я: Дело не в еде, а в окружающей обстановке. Влажность и давление в салоне на высоте в девять тысяч метров меняют восприятие вкуса и запаха.

Папа: Вас понял, Эйнштейн.

Я: Пастерски.

Папа: Что?

Я: «Вас понял, Пастерски». В честь Сабрины Гонсалес Пастерски. Гениальной женщины-физика. Как мы, по-твоему, сможем разрушить стены патриархата, если все достойные упоминания личности в культурных отсылках – мужчины?

Папа: Ну ладно. По крайней мере, ты снова стала похожа на Прежнюю Бейли.

Мама: Как ты, Бейли, болит?

Я: Уже лучше, спасибо.

По-моему, на самом деле боль от переломов и травмы позвоночника нисколько не утихла. Просто притупилась на фоне всего, что произошло за последние три дня. После моего звонка Льву случилось несколько событий. Кто-то ворвался в мою комнату в общежитии и сунул мне в ноздрю антидот. Я пришла в себя – и меня начало рвать повсюду: на пол, на стены, на ковры. Меня положили на каталку и доставили в больницу Маунт-Синай. Студенческое общежитие заполонили любопытные наблюдатели. Меня подключили к аппаратам. Проткнули вены иглами. Провели кучу обследований. Промыли желудок. Мама с папой приехали посреди ночи, похожие на призраков. Первые несколько часов я притворялась, что сплю, лишь бы не смотреть им в глаза. Сказать, что мне было стыдно, – не сказать ничего. Таких выходок, как передозировка, им не устраивала даже Дарья. Химическая зависимость – удел чужих детей. Тех, кто не растет в домах в испанском колониальном стиле с двумя бассейнами, в апартаментах в Хэмптонсе и не ездит каждый месяц на шопинг в Женеву.

К утру я неохотно открыла глаза.

А когда меня атаковали вопросами, соврала. Могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз я лгала в своей жизни – нетрудно быть честной, если никогда не совершаешь постыдных поступков. Но я поняла, что теперь все изменилось. Теперь у меня есть тайна: мне постоянно нужны расслабляющие вещества и обезболивающее. Без них мне не справиться с ежедневными тревогами и травмами. Так началась моя интрижка с обманом. На самом деле «интрижка» – слишком мягкое слово.

Теперь Бейли Фоллоуил и Обман состоят в устойчивых, всепоглощающих отношениях.

Я сказала родителям, что это случилось в первый и последний раз. Я впервые купила обезболивающее.

– Я думала, что покупаю обычный мотрин, а не мощные обезболивающие с какой-то примесью! – настойчиво объясняла я, стараясь придать себе такой же возмущенный вид. – Мам, ты же знаешь, что я бы никогда не совершила такую глупость.

В ответ она одарила меня взглядом, означавшим: «ты выше этого». Но сказать честно? Сейчас я в этом совсем не уверена.

И вот, по прошествии трех дней, я возвращаюсь в родной Тодос-Сантос. Второй семестр досрочно прервали, и, по словам мамы, попечительский совет пересмотрит вопрос моего зачисления и даст нам ответ до конца учебного года. Посмотрят, готова ли я пересдать экзамен.

Миллион мыслей истерично проносится в голове, налетая друг на друга. А вдруг меня не примут обратно? А как же мой несданный экзамен? И все занятия, которые я пропущу? Как мне смотреть в глаза людям, которые видели, как меня увозят на каталке с остатками рамена и желудочного сока на подбородке? Знает ли Дарья? А дядя Дин? А Найт? Вишес, Милли и Вон?

Одно ясно наверняка: Катя знает и, судя по присланным мне сообщениям, оказалась другом до первой беды.

Катя: Даже не верится, что ты сделала это в нашей КОМНАТЕ.

Катя: Да будет тебе известно, ты заблевала мне всю одежду. Мне пришлось одолжить легинсы у Петры, чтобы дойти до прачечной.

Катя: И какого вообще хрена? Из-за тебя мы обе могли вляпаться в серьезные неприятности.

Катя: Если честно, я УЖАСНО обижена.

Катя: Кто-нибудь приедет поливать твои цветы? У меня сейчас и так хватает забот.

Голова кружится. Меня тошнит, но в животе нет ничего, кроме воды и чувства тревоги. А что же тревога? Она похожа на мифическое существо, которое жадно пожирает мои внутренние органы. Ползет, растет и захватывает все больше пространства.

«Рендж Ровер» плавно въезжает в центр города мимо холмистых полей для гольфа и пальм, колышущихся на ветру. Магазины для серферов, кафе и бледные витрины магазинов кажутся родными и комфортными. Тонкая полоса на стыке океана и неба многообещающе сверкает.

Грудь пронзает чувство беспощадной целеустремленности. Нет. Это не конец. Этот перерыв поможет мне добиться большого прорыва. Я буду тренироваться усерднее и вернусь в Джульярд в лучшей форме. Это далеко не конец. Скорее, только начало. Я не подведу маму. Или саму себя. Я мечтала стать балериной с тех пор, как научилась ходить, и не допущу, чтобы мелкая неудача загубила мою карьеру.

– Бейлз, детка, хочешь апельсин? – спрашивает папа, поглядывая на меня в зеркало заднего вида.

Джейми Фоллоуил – лучший отец на свете. А еще он Капитан Наобум, отчего я обычно прихожу в восторг. Забавно, когда тебе ни с того ни с сего предлагают фрукт, или когда просыпаешься от того, что отец запрыгивает на твою кровать и объявляет: «Сегодня едем в “Леголенд“! Кто последним добежит до обувницы, занимает место в очереди на аттракционы!»

– Нет, спасибо. – Я вынимаю прядь своих светлых волос из-за уха и провожу по ней пальцами, выискивая пушащиеся, поврежденные волоски, чтобы их вырвать. Я плохо отношусь к несовершенствам.

– Итак, я тут нашла кое-что любопытное. – Мама пытается говорить оживленно, но голос звучит фальшиво и взволнованно. – Оздоровительный центр недалеко от Карлсбада. Роскошная обстановка. Шикарные номера. Точь-в-точь курортный отель «Амангири». Шеф-повара, отмеченные звездами Мишлен, массаж, йога, лечение биоэнергией. Если честно, я бы сама туда съездила, если бы могла взять отпуск!

Она хочет упрятать меня в лечебницу? Она что, не в себе?

– Мам, ты, наверное, шутишь. – Я поджимаю губы, сдерживая раздражение. Я никогда не выхожу из себя. Никогда не кричу, не огрызаюсь, не бунтую. У нас с родителями не бывает конфликтов. Только легкие разногласия. – Эта так называемая передозировка – исключительный случай. – Я пальцами изображаю кавычки.