Препараторы. Голос Кьертании

– Да, – прошептал Вэл, благоговейно складывая ладони, будто в храме Мира. – У неё золотые волосы и глаза, как… как небо летом! И такая стройная и высокая, и…

Унельм озадаченно промолчал. Ему Лиде запомнилась как пухленькая девица с довольно непримечательной, пусть и миловидной внешностью. Но может, он перепутал её с той, другой?

Вэл всё продолжал восхвалять невесту – теперь перешёл на то, какой она оказалась здравомыслящей и разумной, весёлой и доброй, нежной и трудолюбивой. Ульм призадумался: неужели, когда он думает об Омилии, у него становится вот такой же стеклянный взгляд? Точь-в-точь как у одной из скульптур покойного Горре.

– …А потом она сказала, не нужно ничего пышного, ведь нам надо деньги копить: когда я закончу срок, она с завода уйдёт, и мы, если выйдет, – теперь лицо Вэла прямо-таки пылало, – детишек заведём. Жить нам будет где – она из Южного предела родом. Знаешь, где замершая дравтовая вышка? Так вот, там у её деда остался…

Унельм хотел было спросить, сколько Вэл знаком со своей красавицей и были ли вообще в его жизни другие девчонки, но передумал.

В конце концов, кто сказал, что благоразумие – залог прекрасного будущего? Пока что сам он раз за разом убеждался в обратном. Только и делал, что совершал опрометчивые поступки, – а был совершенно счастлив.

– Поздравляю, – повторил он, на этот раз от всей души. – Рад был посодействовать, хотя солгу, если скажу, что рассчитывал на такой результат…

– Как и я. – Вэл кивнул, таращась в пространство радостно и немного безумно. – Но когда ты её узнаешь, ты поймёшь. Ты ведь будешь сидеть за нашим столом, правда? И свою девушку приводи…

Унельм представил, как является на свадьбу Вэла в сопровождении пресветлой наследницы Кьертании, и хмыкнул.

– Место называется «Крудли», очень даже хорошее, знаешь его? Близко к Нижнему городу, но очень приличное.

– «Крудли»? Это что, булочная?

– Вовсе нет, – пробормотал Вэл, – кофейня. Но хозяин разрешил нам принести выпивку с собой, так что всё будет в лучшем виде. Нам бы только лишнюю пару рук, помочь всё подготовить…

– Понятно, – обречённо отозвался Ульм. – А когда это?

– Через четыре дня.

– Через четыре?.. Нет, я точно не смогу. Ко мне же родители приезжают.

Вэл приуныл, но тут же воспрял духом:

– Так и их бери! Мои приехать не смогут, но родители Лиде будут. Им наверняка будет о чём поболтать. Угощение будет на славу, дядя Лиде – мясник, а его жена печёт торты для благородных диннов.

Унельм заколебался. Даже если получится втиснуть всё это в насыщенную программу, которую он готовил для родителей, понравится ли им это? В Ильморе они обожали шумные сборища. Но здесь, среди незнакомцев…

– Им понравится, Гарт! – угадал его мысли Вэл. – Сам подумай. Я ведь и Олке, и Мем позвал. Мать с отцом тебя год не видели, не знают, как ты живёшь, а тут и отдел им покажешь, и друзей, и девушку. Увидят, что тебя все любят, – представляешь, как обрадуются?

– А твоя Лиде, видимо, коварна! А то что-то на тебя это непохоже.

Вэл довольно улыбнулся:

– Так придёшь, Гарт?

– Подумаю. Но вряд ли смогу такое пропустить.

– А кто бы смог? – Олке появился из темноты архива, и Унельм подавил тяжёлый вздох: план ускользнуть пораньше рухнул. – Теперь ступай, Орте. Готовься к великому событию. А вот ты, Гарт, задержись…

Ульм с опаской последовал за наставником, торопливо перебирая список дел. О чём именно он позабыл в суматохе?

– О том, чтобы вернуть кропарям результаты экспертизы по новой партии из Парящего порта. Но речь пойдёт не об этом… Сядь. Здесь нас никто не услышит.

– Какое облегчение, – пробормотал Унельм. – Только, пожалуйста, не говорите, что у вас есть для меня особенно важное и секретное задание! Серьёзно, я этого не вынесу. Я улетаю через три недели, родители вот-вот приедут, а ещё меня только что пригласили на свадьбу.

– Как и меня. И хотя приятного в этом мало, я, заметь, не заламываю руки. А ты как думал, Гарт? Мы тут все служим истине – а значит, должны выручать друг друга. Думаешь, Орте не трясётся, как оконное стекло в буран? Он, конечно, сам виноват, что ввязался в это, ещё и до окончания службы, но придётся его поддержать. Кто знает – может, однажды он сделает для тебя то же самое.

– С нашей работой вряд ли я доживу до своей свадьбы.

Олке не улыбнулся.

– Я уж постараюсь, чтобы дожил. Зачем, по-твоему, я отправил тебя заниматься делом о хранилищах на прошлой неделе, хотя отлично знал, что у тебя нет ни малейшего шанса?

– Ну… чтобы опозорить?

– Чтобы ты учился, Гарт. Всё это время я делаю всё, чтобы ты учился, и быстро. Ты показал себя хорошо – а однажды покажешь ещё лучше. Меньше всего мне нужно, чтобы по собственной глупости ты раньше времени выбыл из игры. Взгляни на меня: у старых ормов нюх острее. Но до старости надо дожить.

– Я ведь пошутил вообще-то. Я не…

– Зато я не шучу, Гарт. – Олке тяжело вздохнул. – Откладывать больше некуда. Речь о твоём отъезде…

Сердце Унельма упало.

– Я поеду. Я…

– Я не запретил бы тебе, даже если бы мог. – Олке сделал особый акцент на этих последних словах, и Ульму полегчало. – Тому есть причины, но прежде… Во что ты ввязался, Гарт? Я знал, что ты бываешь беспечен и импульсивен, что слишком легко поддаёшься порывам, полагаешься на удачу… Всё это – недостатки молодости. Когда они уйдут, при тебе останутся расчётливость, умение играть людьми, наблюдательность, острый ум.

– Вы меня захвалили. «Расчётливость»? «Играть людьми»? – Унельм хмыкнул. – По-моему, это не про меня.

– Конечно, иногда ты ошибаешься. Ошибки – дело юности. И одна из частых ошибок – взвалить на себя ношу не по силам…

– Так и думал, что вы узнаете про Сверчка, – буркнул Унельм. – Это моя частная жизнь вообще-то.

– Дерзи сколько влезет, Гарт. Но придётся тебе выслушать неприятную правду, потому что я всё ещё твой наставник. И глава отдела – так что, будь добр, до поры до времени закрой-ка рот и дослушай до конца. Дважды повторять не стану.

Олке, как всегда, говорил спокойно, негромко, но по спине у Ульма пробежал холодок – совсем как в первые дни обучения в Коробке.

– Влезаешь в опасные игры, Гарт, – и берёшь на себя ребёнка. Ты подумал о том, что будет с мальчиком, если удача от тебя отвернётся? Если нечем станет платить за его пансион? Как думаешь, каково ему будет вернуться туда, откуда ты его взял, после Сердца города?

Унельм молчал, но, видимо, взгляд его был красноречив, и Олке заговорил мягче:

– Мои слова задели тебя, так? Ты привык считать себя простым добрым малым. Может, ты и добр. Но бездумная доброта очень опасна, Гарт. Что до простоты – ты не привлёк бы внимание пресветлой, если бы не…

– О чём это вы? – Унельм разом забыл о приказе молчать, об осторожности – нужно сбить Олке со следа, отвлечь, чтобы он…

– Не трудись. У меня были догадки ещё до того, как она явилась в нашу пыльную обитель. Но после того, как явилась, – и после того, как я увидел щенячьи взгляды, которыми вы одаривали друг друга, – сомнений не осталось.

Унельм молчал, судорожно перебегая взглядом с одной пожелтевшей папки на другую. Он чувствовал себя снитиром, выхваченным из уютного мрака Стужи безжалостным ястребиным взором.

Как лучше поступить? Отрицать? Возмутиться? Рассмеяться?

– Ты в моём отделе – но рассказываешь мне только половину истины… А половина истины так же полезна, как половина препаратора. В кои-то веки молчишь? А ведь теперь неплохо бы и объясниться.

– Это моё… – тихо сказал Унельм. – Моё личное. Я не обязан…

Олке поморщился:

– Мне нет дела до твоих «личных» дел, Гарт. Но это имеет прямое отношение к нашему общему. Ты рассказал об этом Магнусе. Я пошёл на сделку с совестью, чтобы защитить тебя от него. Взял на себя твою оплошность. А ты решил умолчать о маленькой немаловажной детали, потому что это твоё «личное»?

Ульм молчал, и Олке покачал головой:

– Мальчишка. Ты подвергаешь себя опасности – и нас заодно. Ради чего? Мы все служим Химмельнам, но Химмельны – люди. Она – просто девочка, Гарт, ещё более юная – а значит, ещё более безрассудная, – чем ты сам. И она, в отличие от тебя, ничем не рискует. А вот для тебя всё это добром не кончится.

– Я всё равно поеду, и…

– Разумеется, поедешь, – жёстко произнёс Олке. – Теперь у тебя нет иного выхода. Но, Гарт, начни, в конце концов, соображать. Я знаю: когда ты хочешь, у тебя это неплохо получается. Найди способ не обидеть её – и прекратить всё это. Счёты у одной из Химмельнов по отношению к кому-то из отдела – последнее, что нам нужно. Однажды она окажется на верхнем троне – а ты, если не сложишь голову раньше времени, займёшь моё место.

– Я… я не знаю, что…

– Значит, обойдёмся без твоих комментариев. И, Гарт… этот Магнус. Не думай, что о нём можно просто забыть. Я провёл небольшое расследование. И мне не понравилось то, что я нашёл.

– И что вы нашли? – По крайней мере, Олке перестал говорить об Омилии и его будущем.

– Ничего. Именно это мне и не понравилось. Я поднял все архивы, все свои контакты, Гарт, и… ничего. Он будто явился из ниоткуда.

– Но ведь это…

– …Всё так, невозможно. Поэтому я продолжил искать. – Олке выдвинул один из ящиков ближайшего шкафа, протянул Унельму папку. – Посмотри.

– Не понимаю, – отозвался Ульм растерянно, изучив содержимое папки. – Какое отношение все эти люди имеют к Магнусу?

– Самое прямое, полагаю. Все эти люди и есть Магнус.

– Что? – Впервые Унельм подумал, что наставник мог тронуться умом от переутомления. – Они же жили в разное время, господин Олке. Вот смотрите: «Горке Мастерсон умер в…»

– В 667 году, я помню. А в 668-м родился на свет господин Ланте. И сразу – сорокалетним. До того – никакой информации, никаких связей, ничего…

– Тут сказано, что его родители всю жизнь прожили в Рурморе.

– Но в Рурморе мне не удалось обнаружить их могил. Один мой старинный друг живёт неподалёку от местного кладбища. Он не поленился проверить мою догадку. То же самое – с остальными людьми… или, вернее сказать, личинами. Все они просто появлялись в столице и молниеносно начинали уверенное движение вверх. Он хорошо прятал концы. Да и кто бы мог заподозрить что-то подобное? Но от человека, который оказался способен управлять чужой волей… от того, кто был причиной этих «неправильных» смертей… чего угодно можно ожидать. Поэтому я копал и в самых странных направлениях.

– Но ведь это…

– Невероятно? О да. Может ли это быть ошибкой, фантазией? Возможно. Но пока я думаю, что взял верный след. Более того, Гарт, твой господин Магнус, очень вероятно, не единственный. Если я прав, если всё это время поблизости к Химмельнам держатся такие могущественные существа… кем бы там они ни были… Они не выпустят тебя из виду так просто… Как не выпустят из виду Химмельнов, покидающих, пусть на время, страну. Кто знает, может, эти… создания тоже явились из-за границы, из земель, живущих магией? Пока что я не берусь заходить так далеко, но… – Глаза Олке сияли. Как всегда, делясь своими озарениями, он, казалось, забывал обо всём на свете.

– Думаете, кто-то из них будет в свите?

– Не знаю. Но даже если нет, их осведомитель будет; это ясно как день. Мы не знаем, кто они, чего хотят, но если мои догадки верны, Гарт… это дело первостепенной важности. Мы должны любой ценой выяснить, кто они и чем угрожают династии. Это ещё одна причина, по которой ты должен ехать.

Олке вытащил из кармана сложенную вчетверо бумажку:

– Прочитай, заучи и уничтожь. Это адреса, по которым со мной можно связаться. Не пиши на один и тот же дважды. Так нашу переписку труднее будет перехватить. Ниже – шифры. Используй в случайном порядке. Рассказывай мне обо всём.

– Прямо обо всём?

– Обо всём, что покажется важным или подозрительным. Безопасность Химмельнов – это твоя работа. Личные драмы и заметки путешественника можешь оставить при себе.

– Я думал, телохранители и стража…

– Сейчас речь не об этом. Те, на чей след мы вышли, ведут свою большую игру. А любая большая игра состоит из множества других игр, поменьше. Они не упустят случая – любые контакты в иных странах ценны. Наблюдай, но не лезь на рожон. Твоя главная задача – собирать частицы мозаики. А складывать их вместе буду я. Всё ясно?

Унельм помедлил: ему и хотелось, и не хотелось вернуться к разговору о будущем, его роли в отделе, Омилии. Конечно, Ульм подозревал, что Олке прочит его на своё место. Он также понимал, что о такой будущности можно только мечтать. Должность – почётная и ответственная. Полевая работа, доступ ко всем архивам и сетям осведомителей, сотрудничество с Охраной… Олке мог бы быть своим человеком в свете, как и высочайшие охранители, – если бы только это было ему интересно.

И он явно намекал на то, что дружба с Химмельнами – ровная, доверительная – могла бы в будущем расширить полномочия «пятого круга», сделать его более значительным и влиятельным.

Вот ещё одна маленькая партия, которую он должен был исполнить в игре Олке. Излишне близкие отношения с наследницей делали положение отдела слишком шатким. Слишком непредсказуемым.

Его наставник всегда мечтал о будущем расширении отдела, о том, чтобы отдельные группки, разбросанные по городам Кьертании, разрослись в единую, согласно работающую сеть… Неужели он полагал: в будущем ученик сделает то, что не удалось ему самому?

Господину Олке – слишком неуступчивому, необаятельному для всех, кто не давал себе труда узнать его ближе.

Возможно.

Унельму не хотелось связывать себя обещанием. С другой стороны, Олке о нём и не просил.

– Да. Мне всё ясно.

– Вот и хорошо. Можешь идти.

– А вы не пойдёте?

– Нет. Ещё поработаю.

Уже в дверях Унельм бросил ещё один взгляд на наставника. В тусклом свете архивных ламп Олке, который всегда казался ему несгибаемым и неутомимым, выглядел погасшим, и Ульм вдруг ощутил что-то новое – острую смесь жалости и смутного неотторгаемого долга. Нечто похожее он чувствовал порой, читая письма родителей.

* * *

Лудела уже ждала его за липким и тёмным столиком в углу.

Глаза и губы густо подведены, лицо, осыпанное пылью, сияет. Такая же, как всегда, – и не такая. Лицо накрашено как будто слишком ярко – Ульм разом представил, как она свирепо орудует пуховкой, словно стремясь стереть всякий намёк на живое выражение. Завидев его, Лу улыбнулась, но как-то невесело.

– Красавчик из Ильмора! Наконец-то. Я уже заказала выпить.

– А я всегда говорил, что от вас, кропарей, больше проку, чем от всех остальных, вместе взятых. Всегда знаете, что человеку всего нужнее.

Она снова улыбнулась, но как-то слабо.

– Что-то случилось?

– Вовсе нет. Я просто устала. Много работы…

Вид у неё и вправду был усталый. Унельм вдруг заметил крохотное бурое пятнышко на краю рукава серого форменного камзола. О происхождении пятнышка думать не хотелось. На Луделу это было не похоже – Унельм был уверен, что она всегда охорашивается перед зеркалом, доводя себя до совершенства, прежде чем уйти с работы, – тем более если впереди ждёт встреча с мужчиной, да ещё на людях. Друзья не друзья – Унельм был уверен, что даже равнодушный взгляд кого-то вроде Олке Лу восприняла бы как личное оскорбление.

– …А вот у тебя, видно, что-то снова случилось, раз ты позвал меня сюда. Не томи. Меня ждёт Мел.

– А, вот в чём дело. Думал, у вас всё отлично.

– У нас всё отлично, – буркнула Лудела.

– И славно. Раз спешишь, перейду сразу к делу, красавица из Химмельборга: мне, наверно, в сотый раз нужна твоя помощь. В общем… мой друг по работе, Вэл Орте, женится, и я хотел спросить тебя: пойдёшь со мной на свадьбу? Он сказал, можно прийти с подругой, ну я и…

Сегодня он определённо не мог понять, что творится с Луделой: её глаза засияли, она явно хотела – и не могла – сдержать радостную улыбку.

– Серьёзно? Ох, Улли. Да, я, конечно, пойду.

– Отлично. – Он вздохнул с облегчением и тут же добавил: – Там ещё будут мои родители. Я подумал, они могут решить, что мы вроде как… парочка. Так вот… если вдруг так, я подумал… ты не могла бы их не разуверять? Они, ещё до того как я уехал, всё мечтали женить меня поскорей, ну и…

– Ах, вот оно что, – хмыкнула Лудела, но дело было сделано – она снова стала собой, весёлой и насмешливой. – Значит, познакомиться с людьми, подарившими миру Унельма Гарта? Стало ещё интереснее.

Он хотел попросить её не мазать к встрече с родителями так густо глаза и губы – но благоразумно промолчал.

Подавальщик принёс яблочный сок и снисс, восторженно таращась на Луделу, спросил, не нужно ли ей ещё чего, и неохотно вернулся за стойку.

Кувшинчик со сниссом почти опустел, когда Унельм подумал, что к Мелу Лудела торопится вовсе не так сильно, как старалась показать поначалу.

Эрик Стром. Любовники

Третий месяц 725 г. от начала Стужи

Он лежал в сердце Сердца Стужи, и оно жило вокруг него – таинственно мерцало дравтовыми жилами, бурлило током, бегущим по ним, дышало жаром посреди вечного холода.

Он был здесь – и не здесь, в тысячах тысяч мест одновременно. Парил среди льдов, в тёмном небе, усеянном незнакомыми людям созвездиями. Брёл через снега слоя Мира. Шёл, затерявшись в толпе жителей Химмельборга. Охотился и разделывал добычу, любил и ненавидел, умирал и рождался…

«Эрик. Ты можешь коснуться её? Стужи?»

Кто-то говорил с ним. Голос был женский.

Он неохотно повернулся в его сторону – лишь на мгновение. Куда более могучий голос звал его за собой. И Эрик полетел к нему.

Здесь, в неведомом измерении, куда отвела его капсула в Сердце Стужи, сплетались бесчисленные нити – тонкие, будто сотканные из лунного света, они дрожали, как гигантская паутина, в которой каждая нить, даже мельчайшая, была связана с остальными. Он парил над этой паутиной, и где-то далеко-далеко внизу расстилалась Стужа, похожая на карту самой себя, – плоская, испещрённая следами дравтовых потоков.

«Эрик. Ты меня слышишь? Ответь мне».

Он отмахнулся от неведомой женщины и двинулся вперёд.

Нити тихо пели – нити говорили с ним, и он переместился ближе, коснулся одной, ещё одной…

Чужие жизни лежали перед ним, как Стужа, – такие же прекрасные и непостижимые. Одна из нитей звала особенно настойчиво – длинная, ветвящаяся множеством… пучков? смыслов? реальностей?

Вероятностей.

Она пела, сияла, источала неясное тепло. Он, дрожа от предвкушения, приблизился к ней тем, что было здесь его телом, потянулся вперёд… но ничего не вышло. Что-то не давало ему коснуться нити, которая была – теперь он чувствовал это наверняка – его собственной.

Кто-то – или что-то – надёжно охранял его судьбу от него самого. Он толкнулся вперёд раз, другой… напрасно.

«Эрик. Ответь, или я отпущу».

Её голос долетал издалека. Как зовут эту женщину? Кто она? Кто он сам?

Он задышал ровнее, а потом ответ явился, как пёс на зов: его зовут Эрик Стром и он ястреб. Он выходил в Стужу с охотником – значит, говорила его охотница. Как её зовут? Он вспомнил: Рагна, но тут же с досадой отмёл это имя. Он упускал что-то… Но сейчас – не всё ли равно.

Эрик неспешно двинулся дальше, огибая нити. Касаясь одной из них, он становился на миг, равный вечности, кем-то другим – кем-то, чья жизнь разворачивалась на полях Кьертании прямо сейчас, переплетаясь с другими…

Что-то упорно тянуло его прочь, тянуло и тащило, и Эрик понимал: времени немного. Не стоило отвлекаться. Он не мог коснуться собственной нити… но мог почувствовать десятки других – тех, что касались её.

Он потянулся туда, где его нить брала начало – из сплетения многих других судеб, пересёкшихся ради того, чтобы однажды он явился на свет. Эрик коснулся двух потускневших, мёртвых – ни сияния, ни тепла – и почувствовал, как сосущее одиночество разрастается в нём – в теле, поглощённом капсулой лётного центра, в душе, лежащей в капсуле Сердца Стужи, и в чём-то ещё третьем, что растворялось сейчас в середине нигде, там, где не существует ни времени, ни пространства…

Усилием воли он выдохнул это одиночество, освободился от его пут – и опять потянулся к нитям.

Одна из них, совсем недавняя, обвивала его собственную, как ползучее растение обвивает ствол дерева. Её ровное сияние соединялось с его собственным. Её тепло ошеломило его, и он потянулся вперёд, желая коснуться.

«Эрик!»

Он дёрнулся, вдруг разом вспомнив: это Иде, его Иде, её нить – её голос. Иде, которая пришла вместе с ним в Сердце, и боится за него, и любит его. Он должен ответить.

Он попытался ответить – но ничего не вышло. Всё его существо было сейчас сосредоточено на другом – на белоснежных нитях, рассекающих мир, на том, что они могли поведать. До сих пор здесь не нашлось способа уничтожить Стужу и все попытки манипулировать ею тоже терпели неудачу… но ведь было и иное, что могло помочь, подсказать ответ.

…Он перебирал нити, как струны кивры, – когда-то, уже живя то ли у Барта, то ли в Гнезде, он пытался освоить кивру, и пальцы казались непослушными, как сейчас, а струны, из которых кто-то другой сумел бы извлечь божественную гармонию, дребезжали… Тогда он не мог этого вынести – и кивра осталась пылиться где-то, может быть, в музыкальном углу Гнезда, где…

«Эрик!»

На этот раз ему удалось ответить.

«Иде».

Успокоил он её или только больше встревожил?

Так или иначе – выиграл время. Когда она уберёт руку с выступа на стене, словно невидимый крюк подхватит его и дёрнет назад, в душу, в капсулу, в Сердце, в Стужу… Эрик знал: Иде сейчас тоже нелегко. Но она держится, всё ещё держится, потому что он просил её об этом.

Просил – время приказов осталось для них в прошлом.

Нужно было спешить – пока Иде не вернула его назад, пока он помнит и её, и себя, и то, зачем сюда явился.

Эрик Стром скользил вдоль нити своей судьбы, едва касаясь множества других. Он поборол секундный соблазн коснуться нити Иде, той точки, где её судьба срасталась с его собственной… Эрик чувствовал: то, что могли показать эти нити, не было суждено в полном смысле слова. То, что заключено здесь, в этой паутине, лишь вероятности – варианты, которые могут сбыться или нет…

И всё равно – если это касалось её, Эрик не хотел ничего знать.

«Иде. Прошу, дай мне ещё немного времени».

Ему показалось, что мысль прозвучала отчётливо, но Иде не ответила – возможно, вечность, пролегающая между ними, скрадывала все мысли и все слова.

Это место ощущалось… неправильным, чуждым людям, чуждым препараторам… и всё же оно ждало именно его, именно ему, Эрику Строму, было готово раскрыть свои тайны. Ему одному – кроме тех неведомых, могучих и древних, чьё присутствие он безошибочно почуял в первый же свой приход сюда.

Они, эти неведомые, пытались помешать Эрику прийти сюда, и всё же он здесь – как будто это было суждено.

Ответы должны найтись здесь.

Должны.

Он потянулся к следующей нити и дёрнулся как от боли.

Резко, химически пахнуло лабораторией, замигал плохо подкрученный валовый светильник. Проносились мимо книги, папки, тетради в разноцветных обложках на бесконечных полках. Высоких, очень высоких полках…

Нет. Не очень высоких. Просто он был ребёнком, он был только ребёнком тогда, и поэтому они казались ему такими.

Теперь он видел их иначе – чужими глазами. Глазами жёсткими и холодными, молчащими, когда улыбался рот. Чужие длинные пальцы с острыми алыми ногтями пробегали по корешкам папок. Светлый халат, накинутый поверх серого платья. Нежный голос.

«Эрик, ты такой смелый мальчик. Нам повезло с тобой. Сделаешь ещё кое-что? Для меня».

«Лорна».

Конечно, в лаборатории было много людей. Многие работали с ним, изучали его, угощали печеньем, делали инъекции, крутили над головой жужжащими приборами. Но сейчас все они воплотились в ней – в Лорне, в её руках, которые обняли его, когда он узнал о смерти матери, которые удерживали мать, когда она билась и кричала, кричала, кричала…

Эрик потянул нить на себя… и на мгновение слился с ней, соединился – будто нырнул в ледяную воду, только эта вода была ею, Лорной, и на миг он почувствовал всю её жизнь надетой на себя как костюм. Слишком быстро. Всё сразу… Эрик не мог вычленить отдельных мыслей и надежд, не мог отделить дни её работы с ним от сотен и сотен других дней, наполненных чтением, разговорами, бессмысленной рутиной…

Он дрожал, дробился, растворялся в этой чужой жизни. Ему нужно было отпустить эту нить – иначе она сведёт его с ума.

Эрик чувствовал: касаясь чужой жизни, он нарушает табу.

А за нарушение табу – пусть даже в отношении такого человека, как Лорна, – всегда следует наказание.

Времени искать те самые дни, дни, включившие его жизнь в Лорнину нить, не оставалось, и он потянулся туда, куда мог… И на миг увидел совсем незнакомое место – комнату, заставленную тяжёлой мебелью чёрного дерева, потёртый зелёный ковер, пейзаж за голубоватым оконным стеклом: высокие шпили храма Души, гнутый мост над рекой, а на другом берегу…