Дикая роза. Воскрешение Феникса

Авария

К вечеру прибежала соседская девчонка: «Там авария! По-моему, ваш дядя Вова!». Мы побежали. Ещё не дойдя до места, я увидела его. Один новый сандалий, валяющийся на обочине. Тот самый. Коричневый. «В таких хоть на тот свет».

Вместо крика из горла вырывалось только утробное мычание. Мама падала в обморок. Он лежал на дороге вместе со своим другом Сашей. Мотоцикл – искорёженный, мёртвый. Кудри, залитые кровью… Лицо – спокойное. Я снова, как в детстве, побежала к деревьям. Упала под акацией. Выла.

Похороны

Похороны прошли тяжело. Гроб несли на руках. Мама лежала дома – ей было плохо с животом. Беременность. Мы с Ольгой шли за гробом, держась за руки. Я смотрела на крышку и не могла поверить, что там – он. Дядя Вова, который обещал не уходить.

Его опустили в землю. Мы прощались с человеком, который был нашей последней надеждой.

Глава 9. Потеря кормильца

Похороны и традиция

На похороны дяди Вовы приехали все его родные. Баба Мария – его мать. Высокая, сильная женщина с суровым лицом и натруженными руками. Та самая, которая подняла пятерых детей одна. Дядя Витя – средний брат. Тихий, добрый, похожий на Вову. Дядя Юра – младший. Крепкий, с жёстким взглядом. Тётя Роза – сестра.

Суровое лицо бабы Марии за эти дни превратилось в поникшую, серую маску, опухшую от слёз. Ни одной матери в мире не пожелаешь увидеть смерть сына.

После похорон баба Мария села напротив мамы: – Как дальше жить собираешься? Одна не потянешь. В нашем роду традиция такая: если женщина оставалась вдовой, один из братьев покойного должен был взять её в жёны и заботиться о семье. Соглашайся на Витю, дурная. Мужик он добрый. А по-другому никак – мы далеко, а ты тут одна пропадёшь.

Но мама, как верная голубка, потерявшая своего голубя, только качала головкой. Ей был нужен только её Вова. Она отказалась. Баба Мария вздохнула: «Ну что ж. Твоя воля». Родственники уехали. Мы остались одни.

Сороковой день

На сороковой день мы пошли на кладбище освятить землю. Лил жуткий ливень. Небо – чёрное, низкое. Мы шли пешком – мама, я и Оля. Мама держала под плащом свёрток с землёй. Добрались до могилы вымокшие до нитки. Деревянный крест, на котором дядя Юра выжег имя: Владимир Шумаков.

Мама упала на колени, начала молиться. И вдруг – дождь резко утих. Как отрезало. Мы кожей чувствовали: он здесь, он рядом, он прощается. Мама положила руку на холм: «Прости меня. Прости, что не уберегла тебя». Мы стояли рядом, держась за руки. И прощались.

Одни

Мы остались одни. Мама с огромным животом, корова Наталка и двое детей. Оля была слабой – больные почки, дистрофическая худоба. Даже корова Наталка её к себе не подпускала, чувствовала слабость.

Я же, благодаря спортивной гимнастике, была сильной. Жилистой. Мои ноги выровнялись окончательно, я бегала быстро, лазала по деревьям, таскала вёдра. Я чувствовала себя защитницей. В свои девять-десять лет мы были совсем взрослыми: рубили кур, кормили собак, убирали за скотиной, топили печь. Детства не было. Была работа.

Мама в лимане

Мама пыталась заменить отца. Сама выходила в лиман на лодке ставить сети. Мы с Олей стояли на берегу, слюнявили палец, проверяя ветер. Если дуло сильно, кричали: «Мам! Не ходи!». Мама махала рукой: «Успею!». Она садилась в старую деревянную лодку и гребла. Мы стояли на берегу до тех пор, пока она не возвращалась.

Удар в спину

Мамина родня решила ударить в спину. Они считали, что третий ребёнок – это «лишний рот». Сначала уговаривали сделать аборт на большом сроке. Дядя Ваня приходил, говорил жёстко: «Ты что, с ума сошла?! Сама сдохнешь и детей за собой потянешь». Тётя Люба предлагала бабку, которая «сделает всё быстро». Мама кричала: «Вон отсюда!». Этот ребёнок был последним, что осталось от Вовы. Мама скорее умерла бы, чем отдала его.