Мотыльки Психеи. Невероятные хроники сорока летних дней

Когда консультация закончилась, я вышел из широких дверей высокого стеклянного здания нового корпуса гуманитарных наук Университета и направился к своей машине, вытаскивая на ходу из кармана ключи. Я уже открывал дверцу, когда меня окликнула моя однокурсница Ольга. Я обернулся и искренне заулыбался ей навстречу, а она быстро шла ко мне в своей полупрозрачной летящей рубашке, сквозь которую просвечивало белье телесного цвета, и яркой желтой юбке выше круглых коленок.

Она мне очень нравилась. Она была очень хороша – прелестна в своей молодости, ей не было еще и двадцати четырех лет, хотя она, увы, уже была замужем и имела маленькую дочку. Безупречный овал лица с точеным носом, розовыми пухлыми чувственными губами, большими синими глазами и высоким лбом над темными бровями обрамляли густые, аккуратно подстриженные светло-русые волосы. Длинная шея изящной линией плавно переходила в гладкие, чуть покатые плечи. Рождение дочери придало ее формам дополнительный объем и вместе с тем дополнительную мягкость и женственность.

А как она могла взглянуть своими огромными синими глазами, слегка опустив голову! Под этим её взглядом я просто таял и тонул в нежности. К тому же она была большой умницей, начитанной и очень приятной собеседницей – умела внимательно слушать, не перебивая и не влезая с репликами и замечаниями, даже когда ей было что сказать по поводу услышанного.

Она подошла и спросила, в какую сторону я поеду, и, как обычно, попросила подвезти её до центра, до метро. Она села на переднее сиденье рядом со мной, смущая меня своими голыми коленками и случайными прикосновениями к ним, когда я брался за рычаг переключения передач. Наверняка ее женская интуиция подсказывала ей, что ее привлекательность и эти случайные прикосновения держат меня в легком напряжении, но, уверен, эта власть над мужчиной доставляла ей, как и любой настоящей, пусть даже и самой юной женщине, бессознательное, а может и сознательное удовольствие.

Мы выехали с территории Университета и свернули в сторону Ломоносовского проспекта. Ольга спросила, как у меня прошла консультация, и замолчала. Я вяло и коротко поведал о своей встрече с куратором и в свою очередь спросил: «А как у тебя? Какую выбрала тему для работы и доклада?» «Я взяла прямо по Фрейду – базовые силы: Эрос и Танатос», – театрально значительно и торжественно произнесла Ольга, справляясь с улыбкой. «Ого, – восхитился я. – Ничего себе! Весьма объемная тема. В короткой статье её и не осветишь всесторонне. И что, получается?» Ольга засмеялась и отмахнулась. «А что у тебя?» – спросила она быстро. «А у меня всё проще – авторская методика работы со сновидениями. По вашей с Фрейдом терминологии получается – Гипнос!» Пришла моя очередь рассмеяться.

«А знаешь, – продолжил я, чуть помолчав, – если твою и мою тему объединить, то могло бы получиться очень интересно. Представь – „Эрос и Гипнос“. Любовь и Сон! И не так тяжеловесно, объемно и мрачно, как „Эрос и Танатос“, Любовь и Смерть! Ведь наши сны, как правило, пропитаны любовью, чувственностью, желанием. Которые переполняют наше подсознание и рвутся наружу из-под культурного контроля и давления условностей. А? Как считаешь? Интересная тема?» Ольга сидела с едва заметной улыбкой, глядя вдаль сквозь лобовое стекло.

Вдруг её ноздри слегка расширились, и она чуть кивнула головой: «Да, было бы интересно. Может быть. Но моя тема… У меня уже все почти готово…» Она опустила глаза. Я задумался: «Мне показалось, или тут действительно есть подтекст? Второй скрытый смысл? Она поняла мою спонтанную, не совсем осознанную игру? И приняла её?» Машинка подкатилась к выезду на Ломоносовский проспект и встала у светофора. Повисло молчание.

Я то и дело косился на эту красоту рядом с собой и думал – ну вот что нам, мужикам, надо, такая чудная девочка, а муж ее, похоже, заглядывается налево. Из наших прежних разговоров я вынес, что у них с мужем последнее время не очень ладится – после рождения дочери он, с ее слов, заметно охладел к своей молодой жене и стал проявлять некоторую отстраненность.

Вот чем объяснить эту нашу обычную мужскую утрату интереса даже к самой привлекательной женщине по прохождении времени? Пресыщением, привыканием, постоянной тягой к новому и еще непознанному? Охота завершилась удачно, цель достигнута, недостижимая мечта превратилась в доступную обыденность, и мы начинаем озираться в поисках следующей желанной жертвы?

Наконец, я не удержался и задал вопрос, не отрывая взгляда от светофора, который должен был вот-вот загореться зеленым светом: «Оль, ты так рано вышла замуж, фактически сразу после школы, это что – безумная любовь, или обстоятельства сложились как-то так, что нельзя было тянуть?» Ольга слегка улыбнулась, ее нисколько не смутил мой вопрос, и спокойно ответила: «Да, тогда казалось, что мы оба безумно влюблены друг в друга. Мне тогда не было еще и девятнадцати…»

Я притормозил у метро. Собираясь выйти из машины, Ольга потянула за ручку двери, которая, щелкнув, приоткрылась, сказала: «Спасибо» и, еще не вставая с сиденья, потянулась, чтобы традиционно чмокнуть меня в щеку, горячую от наполнявшего кабину знойного воздуха, но больше от откровенного длинного разговора о ней, её муже, о любви, сексе и разном отношении к любви и сексу нас, мужчин, и их – женщин.

Вдруг жаркая волна всколыхнулась плотным пузырем и пронеслась у меня внутри от живота к макушке, и я, не вполне отдавая себе отчет в том, что делаю, под влиянием какого-то мощного импульса, резко повернул голову, и её невинный поцелуй пришелся не в щеку, а в губы.

Это произвело заведомо ошеломляющее впечатление – Ольга от неожиданности замерла, широко раскрыв глаза от удивления, а я, отдаваясь поднявшейся внутри горячей волне, мягко обхватил ладонью её затылок и затянул этот поцелуй, нежно прихватывая своими губами её раздвинувшиеся влажные губы. И этот её поцелуй из категории ничего не значащего дружеского «чмок, пока!» перешел в совершенно, совершенно иное качество.

Ольга закрыла глаза, расслабила плечи и стала отвечать мне, тоже шевеля своими мягкими нежными губами, пока я топил свои пальцы в её пушистых волосах, а потом моя рука соскользнула на её грудь…

Сзади нетерпеливо и нервно посигналили. Мы оторвались друг от друга, будто очнулись от сна. Ольга спокойно и серьезно светила своей синевой мне в глаза. Потом улыбка чуть растянула ее припухшие влажные губы, она легким движением коснулась пальцем кончика моего носа, распахнула дверь и грациозно выпорхнула из машины.

Я смотрел ей вслед, пока она быстро шла ко входу в метро в своей желтой юбке, и ждал, что она обернется. Но она не обернулась и скрылась за тяжелой качающейся дверью. Сзади снова резко и раздраженно заверещал клаксон. Я нажал педаль газа и рванул с места. Я чувствовал, что погружаюсь в знакомое состояние блаженной влюбленности, которая теплым потоком затапливала меня изнутри. Да, влюбляюсь-то я на раз, а ведь у неё семья, муж, дочка… И, господи, до чего же славная девочка!

Заехав еще в пару мест по своим денежным делам, я потолкался по душным пробкам по дороге к дому и, наконец, остановил машину недалеко от подземного перехода, где был пункт проявки фотопленок «Кодак». Я достал из заднего кармана джинсов квитанцию на печать фотографий, которую взял утром со столика. Еще раз проверил – да, срок исполнения – сегодня. Так, заберем снимки, рассмотрим, а вдруг на них окажется что-то, что поможет прояснить весь этот абсурд, особенно с перемещением в пространстве, вдруг появится хоть какая-то зацепочка, чтобы приоткрыть дверь к разгадкам всех, преследующих меня загадок.

С этой мыслью я решительно широко распахнул дверь машины и вышагнул в отступающий предвечерний зной летнего города. По широкому тротуару, несмотря на пыльную городскую жару, активно и целеустремленно спешили пешеходы по своим неотложным, важным и очень срочным делам. Я снова глянул на квитанцию, убедился, что она точно выдана в пункте, расположенном в этом переходе, и поднял глаза, чтобы двинуться вперед.

Знаете, бывает так, что неожиданно попавшая в поле зрения мимолетная картина вдруг производит на вас очень сильное, яркое впечатление и запоминается на всю жизнь. Как вспышка – раз, и отпечаток в памяти навсегда. Причем это может быть совершенно обычная картина, но ее отпечаток будет с вами до конца дней.

Такая вспышка случилась и в этот раз – я поднял глаза и увидел, что навстречу мне быстро идет молодая женщина. От её стремительного движения и от дуновения теплого встречного ветра летящее бежевое платье из какой-то тонкой материи облепило её тело так, что все его детали – откинутые назад плечи, упруго подрагивающие при каждом шаге свободные от лифчика груди, стройные ноги, острые колени, выпуклые крепкие бедра и даже двойной бугорок между ними – были настолько подробно представлены взору, что при первом взгляде мне показалось, что она совершенно голая, подобно обнаженным античным статуям с их рельефными выпуклостями и впадинами, в мельчайших подробностях тщательно и тонко вырезанными из мрамора искусным афинским мастером.

Она пролетела мимо, обдав меня волной волнующих сладких духов, шлейф которых еще долго вихрился за ней в воздухе, пока я, остолбенев, провожал её изумленным взглядом. Через пару секунд я пришел в себя, выдохнул и двинулся сквозь этот истончающийся, ускользающий аромат к ступеням подземного перехода, сжимая во мгновенно вспотевшей ладони квитанцию «Кодак».

Дома я просмотрел фотографии, убедился, что всё, что было на пленке, снимал я сам, и, так и не найдя в них ничего неожиданного и необыкновенного, кроме того, что их было тридцать две, а не тридцать шесть, как должно быть, когда пленка отснята до конца, до последнего кадра, разочарованно сложил их обратно в плотный желтый конверт с фирменным знаком «Кодак» и бросил на журнальный столик в гостиной.

После ужина я уселся в кресло перед телевизором, но сосредоточиться на голливудском фильме никак не удавалось, да не очень-то и хотелось – все мысли вертелись вокруг Ольги, нашего поцелуя, ее мягких теплых губ, синевы прощального взгляда и желтой юбки, исчезающей за дверями метро.

Это был очередной жаркий день. Солнце нещадно давило на макушку. Я постоял еще немного на вершине холма, покрытого выгоревшей пожелтевшей травой, и двинулся вниз к озеру. Настроение было прекрасным, приподнятым и светлым. Я расстегнул свою широкую белую батистовую рубашку и быстро и легко побежал по пыльной дороге вниз с холма к озеру, которое сверкало справа от меня на солнце своей гладью в долине между холмами. Встречный ветер трепал тонкую рубашку, она облепляла мое тело и плескалась за спиной белыми крыльями. У меня мелькнула нарциссическая мысль: «А, наверное, красивое зрелище я представляю – такой загорелый, бегущий в развевающейся белоснежной рубашке!»

Я приближался к озеру и чувствовал непреодолимое желание прямо с разбегу с восторгом плюхнуться в воду, подняв тучу брызг, даже не сняв одежду. Было ясно, что моя замечательная белая рубашка, конечно, намокнет, потеряет свой роскошный вид, и ее стало немного жаль.

Подбежав к озеру ближе, я увидел на берегу группу возбужденных рыбаков, которые тянули крепкие лески, пытаясь вытащить из воды что-то явно большое и массивное, грузно шевелящееся в воде у берега, опутанное этими лесками. Увидев эту картину, я, растолкав рыбаков, не раздумывая, решительно бросаюсь в воду и понимаю, что там медленно, тяжело вздымая бока, еле движется замученный кит, размером с крупную касатку.

Под неодобрительный гул и ругань рыбаков я рву и сдираю с его мокрых блестящих серых боков опутывавшие его лески, потом пытаюсь помочь ему перевернуться на брюхо и отплыть от берега. Я прикладываю яростные усилия, и после нескольких отчаянных попыток мне все же удается оттолкнуть его массивное тело от берега в более глубокую воду.

Попав на глубину и освободившись от пут, кит постепенно приходит в себя, начинает шевелить хвостом, шумно выдыхать, выпуская фонтаны пара из дыхала, и его тело наливается мощью. Он всё уверенней движется вдаль от берега к открытому пространству, которое разворачивается всё шире и шире, противоположный берег с его изумрудными холмами тускнеет и отодвигается всё дальше и дальше, пока окончательно не тает в дымке и уходит за горизонт, а озеро превращается в безбрежное синее море. И туда, вдаль, к горизонту устремляется оживший кит.

Я успеваю схватить его за скользкий спинной плавник и плыву рядом, чувствуя, как он с каждым новым ударом хвоста набирает силу и скорость. И вот мы уже стремительно несемся вперед, рассекая воду и оставляя за собой искрящиеся хрустальные буруны. Я крепко вцепился в скользкий мокрый плавник кита, чтобы меня не сорвало набегающим потоком, а навстречу нам попадаются головы купающихся, и я опасаюсь, что мы можем на них налететь и притопить, но их разносит волной от нашего движения в разные стороны.

И вот мы уже на открытом просторе. Брызги взлетают вверх сверкающими в солнечных лучах бриллиантами, и от скорости захватывает дух. Меня охватывает сияющий восторг от этого стремительного движения и от ощущения удивительной свободы.

…и снова 24 июля, среда, утро

Утро началось довольно поздно и прошло в неспешных обыденных делах и подготовке к поездке к Ирэн. Особенных пробок на улицах по дороге к её дому не было. Я запарковал машину у тротуара на въезде во двор и ровно в 14:00 нажал на кнопку звонка квартиры Ирэн. Ирэн открыла дверь сразу, приветливо улыбаясь мне с порога. Она была в легкой цветастой блузке и белоснежных шортах.

Ирэн была старше меня на десять лет, но выглядела молодо – ей, с её спортивной фигурой, никак нельзя было дать больше сорока, особенно в этих шортиках, открывавших её стройные крепкие ноги с миниатюрными ступнями в мягких домашних туфельках тридцать шестого размера. И почему у сегодняшних девушек размер ноги начинается от тридцать девятого-сорокового? Её пышные рыжие волосы были тщательно расчесаны, и их волнистые концы с еле заметной легкой серебринкой тонких паутинок седины лежали на плечах.

«Привет! Вот приехал, как договаривались. К тебе можно?» – бодро начал я с порога. «Да, конечно, заходи, я тебя жду. О, неплохой загар! На море успел скататься?» – спросила она. «Да нет, это на даче, на Москве-реке. Погоды-то какие стоят!», – махнул я рукой в сторону окна. «Да, жарко. Лето в этом году нас балует!» – Ирэн провела меня в гостиную и усадила в кресло. «Сейчас сделаю чай с алтайскими травами. А ты по делу или так – соскучился?» – её лицо осветилось лукавой улыбкой.

«Вообще-то по делу. Ну и соскучился, конечно», – улыбнулся я в ответ. «Смотри, времени у нас не так уж много!» – Ирэн, озорно блеснув глазами, театрально кокетливо повела плечами и ушла в кухню ставить чайник. «Куда-то собираешься?» – спросил я громко ей вдогонку. «Да, – донеслось из кухни, – мне сегодня к пяти часам надо быть на семинаре. Приехал Кёрк Ректор. Помнишь его? Ходили на занятия по холодинамике». «Конечно помню, отлично помню, – ответил я, напрягая голос, – мы же после выездного семинара принимали его у тебя дома с какой-то влюбленной в него дурехой-ученицей и потчевали осетриной, „запеченной по-русски“. Ты забыла?»

Я огляделся. Балконная дверь была раскрыта настежь, но это не помогало одолеть дневную духоту – занавески висели совершенно неподвижно, никакого движения воздуха. В комнате мало что изменилось с тех пор, как я тут был в последний раз. А прошло с тех пор… уже пять лет. Та же светлая мебель, те же книги в шкафу и на полках, тот же в углу антикварный ледник темного дерева – холодильник прошлого века, но теперь на него взгромоздился, сверкая антрацитом пластика и хромом, современный музыкальный центр.

Стена над диваном была увешана изумительными коллажами в глубоких черных рамах. Коллажи Ирэн делала сама в свободное от работы и духовных практик время. Она изготовляла их из всего, что подворачивалось под руку: осколков зеркал, цветных стекляшек и фарфора, ярких пушистых перьев каких-то экзотических птиц, бусин разного калибра, залитых тонким воском цветочков из окрашенной яичной скорлупы и чего-то там еще, чью природу сразу было и не распознать. Получалось очень декоративно, изящно и мило. Она могла бы их продавать, но она ничего не продавала.

Вскоре хозяйка вернулась с подносиком, на котором стоял заварной чайник и две изящные чашки тонкого фарфора, поставила поднос на массивный журнальный столик, инкрустированный перламутром, села в кресло по другую сторону стола и принялась разливать чай в чашки тонкой звенящей струйкой. «Ну, рассказывай – как жизнь течет, что привело тебя в наши палестины? Видно, дело серьезное, раз уж ты даже два раза мне звонил насчет встречи». «Да-да, два раза…» – я безнадежно покачал головой, сделал глоток крепкого ароматного чая и начал рассказывать о событиях последних дней.

Мы сидели над пустыми чашками и молчали. Наконец, Ирэн произнесла: «Знаешь, всё это очень похоже на неконтролируемую спонтанную проекцию астрального тела. Ты ведь говоришь, что твоя эта «неразбериха» как-то связана со сном. Тут надо разбираться серьезно и досконально. А давай-ка поедем со мной к Кёрку. Сегодня там у них будет семинар по погружению в прошлое, в вытесненные воспоминания. Попробуй, может, что-нибудь вспомнишь из своих провалов. Но, думаю, дело здесь в другом.

Поедем, право, поговоришь с Кёрком, он сейчас практикует новую технику погружения в транс, в котором многие выходят в другие пространства. По крайней мере, они так говорят. Едем! Да!» Она решительно встала с кресла, собрала пустые чашки на поднос и понесла его на кухню. «Ты на машине?» – крикнула она мне из кухни, гремя посудой. «Да! Она стоит у въезда во двор!» – крикнул я в ответ. «Хорошо, поедем сейчас на Большую Грузинскую, – голос переместился в спальню. – Кёрк там снимает просторную квартиру, где они с Вульфом проводят свои семинары. Там же и живут», – Ирэн вошла в гостиную уже в голубых джинсах и в той же цветастой блузке с короткими рукавами. «Ну что ж, поехали», – я вздохнул и вылез из кресла.

Я ещё чувствовал ласковые прикосновения лепестков к своему лицу, когда из белой пелены выплыло знакомое и такое неожиданное в этот момент лицо Кёрка. Я глубоко вздохнул, смахнул с век сонное оцепенение, зачем-то потрогал лоб чуть выше бровей и выпрямил спину. Керк улыбнулся, вглядываясь в мои глаза: «How are you?» («Ты как?») «I’m fine» («Все хорошо»), – улыбнулся я в ответ, чувствуя удивительную легкость во всем теле и кружащийся сумбур мыслей и растворяющихся видений в голове.

Потом я стоял у окна и опустошенно смотрел на опускающиеся на остывающие крыши домов московские сумерки, на наливающееся вечерней синевой небо. Я почувствовал, что меня кто-то взял под руку и обернулся. Рядом со мной стояла Ирэн: «Давай-ка сейчас поедем домой. А когда соберешься с мыслями, расскажешь поподробнее о своих впечатлениях, если захочешь, конечно. И смотри, у тебя какая-то бумажка из заднего кармана торчит – не потеряешь? Может, что-то важное?».

Я сунул руку в карман и извлёк бумажку. Это была квитанция из пункта проявки «Кодак» на получение фотографий. Я в полном недоумении смотрел на неё: «Господи, ещё одна, что ли? Или это… временная петля? Да нет, не похоже, сегодня ведь точно среда, да и это всё вокруг… А может…» Голова вдруг закружилась, и меня слегка качнуло. Ирэн крепче прихватила мою руку у самой подмышки и повела в прихожую.

Я повёз Ирэн к её дому, стараясь собрать разбегающиеся мысли и рассказать ей о своих ощущениях и впечатлениях от пребывания в трансе и о том, как я всё это оцениваю и что по этому поводу думаю. Рассказ получался путаным и рваным, я ещё не совсем пришёл в себя после всех событий и своего путешествия в ярком мире грёз и всех этих живых видений. Но про появление второй квитанции «Кодак» я поведал ей подробно и спокойно.

Когда я остановил машину у её дома, Ирэн, прежде чем выйти, рассказала чудную изящную притчу о том, как мудрецу Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка. А потом он проснулся и не мог понять – то ли Чжоу снилось, что он – бабочка, то ли бабочке теперь снится, что он – Чжоу? «Знаешь что, – сказала Ирэн, – мы сделаем так: ты поезжай домой, анализируй и переваривай полученные впечатления, а я загляну в литературу и ещё поговорю с кое-какими умными людьми. А на следующей неделе ты мне позвони – обменяемся мыслями и подумаем, что со всем этим можно поделать».

Ирэн улыбнулась, пожала мне ниже локтя руку, лежавшую на рычаге передач, вышла из машины и пошла к дому. У подъезда повернулась и помахала на прощание ладошкой. Я оставался сидеть в задумчивости, а перед моим внутренним взором легко и бесшумно порхали голубоватые полупрозрачные мотыльки.

Глава 6 – «ЭРОС И ГИПНОС»

…24 июля, среда, вечер

Прежде чем свернуть к дому, я заехал в «Кодак». Я вновь остановился у входа в подземный переход и спустился вниз по каменным ступенькам. Предъявил квитанцию и проследил за реакцией парня, который выдавал заказы. Это был тот же парень, у которого я получал снимки вчера. Но парень и бровью не повел, не проявил ни удивления, ни признаков узнавания меня. Я забрал желтый конверт и направился к машине. Вкатился во двор, припарковал машину у бордюра газона, погасил фары и поднялся в квартиру.

Дома я первым делом решил проверить фотографии и сравнить их со вчерашними. Подошел к журнальному столу, на котором вчера оставил конверт, но его там не было. Я пробежался по квартире, но вчерашнего конверта нигде не нашел. Та-ак! Я взял конверт, полученный сегодня, и высыпал фотографии на стол.

Вот фото хозяев, вот – Серёжки, вот – березы, закат и прочее разное-всякое. А это что? На четырех фотографиях была Ирина, сидящая как на троне на трехствольной сосне у лесного озерца! Я оторопело присел на стул – я не мог вспомнить, когда я сделал эти снимки. Значит, опять – не я, опять «двойник»? Но как плёнка оказалась в Москве? И когда? Ах да, судя по квитанции, плёнку сдавали вчера, когда первый конверт, но без снимков Ирины, уже лежал здесь, на журнальном столе. А его сегодня нет! Ой-йо-йо!

Я обхватил голову руками, согнулся пополам и стал в полной прострации раскачиваться на стуле. Потом взял себя в руки, собрал фотографии и пересчитал их. Тридцать шесть! А вчера было тридцать две! Ну да, четырех фотографий с Ириной вчера ведь не было! Я засунул снимки обратно в конверт и положил конверт на журнальный стол. Сил у меня больше не было. Я завалился в кресло, стараясь успокоиться и прийти в себя после всего этого, свалившегося на меня в конце такого полного событиями и переживаниями дня. До кучи!

Я прикрыл глаза и заскользил в дремоту. Перед моим взором замелькали лица, краски, мостик, длинный стол, тронный зал, седая борода Старца и глаз здоровенного черного ворона-немца, который, открыв свой массивный, слегка изогнутый клюв, спрашивал меня гортанно, с грузинским акцентом, но вполне себе на русском языке: «Ну что расшумэлса? Садыс делай уроки!»

Я послушно побрел к своему детскому письменному столу с красной пластиковой столешницей. На столе стояли большие старые часы с боем в темном деревянном корпусе. Рядом лежал потрепанный задачник для шестого класса. Я раскрыл его и стал читать: «Задача №119. Необходимо переставить четыре детали в данном часовом механизме таким образом, чтобы часы стали показывать двадцать пятый час суток сразу после 12:00».

Я открыл заднюю крышку часов и вынул четырехгранную ажурную башенку часового механизма, состоявшего из шестеренок, колесиков, стержней и пластин с отверстиями. Я толкнул пальцем маленькое блестящее коромысло, и тут же ожили и задвигались пружинки, колесики и шестеренки. Внутри корпуса часов на ошкуренной деревяшке донышка лежали еще несколько шестеренок разного размера, а на циферблате стрелки застыли в положении 6:30.

Я дернул за какую-то пружинку, и из механизма со звоном и стуком посыпались и раскатились по столу блестящие золотистые колесики. Я судорожно пытаюсь их перехватить и не дать им раскатиться по столу и по полу – главное, не дать закатиться под диван и шкаф, откуда мне их не достать. Но мне это не удается – колесики раскатились во все стороны, неуловимые, как шарики ртути.

Я в отчаянии пытаюсь собрать механизм обратно, но шестерёнки не хотят вставать на свои места и стыковаться друг с другом, а многих деталей не хватает. Тогда я беру детали, лежащие в корпусе часов, и ставлю их вместо утраченных. И, о чудо, механизм защёлкал и заработал – часы пошли! Но мне кажется, что они щёлкают быстрее, чем прежде. Надо проверить!

Я вставляю механизм обратно в корпус, и часы вдруг начинают мелодично отбивать время. Считаю удары: …двадцать три, двадцать четыре… двадцать пять! Получилось! Ответ сошёлся! Я ликую, но в этот момент из часов доносится звонкий механический голос: «Следующее твоё рождение будет в Иерусалиме в двадцать третьем веке, и все близкие тебе здесь люди тоже родятся в это время, но уже в другом обличье и будут там снова рядом с тобой…» Я ошеломлённо таращусь на неожиданно заговорившие часы и вижу, что на циферблате стрелки находятся в положении 7:40…