Сталин. Триллер

Разговор с Пекином: Конец иллюзий

Самым сложным было общение с Китаем. Пекин молчал, и это молчание пугало Вашингтон больше всего. На связь вышел госсекретарь США, соединившись с руководством КПК.

– Товарищи, – голос госсекретаря был непривычно твердым. – Мы подтверждаем: данные вашей разведки верны. Это не двойник. Сталин действительно… вернулся. Мы сами до конца не понимаем механику этого процесса, но это факт.

На том конце линии возникла долгая пауза. Китайцы переваривали подтверждение своего самого страшного и одновременно захватывающего подозрения.

– Но слушайте внимательно, – продолжал госсекретарь. – Не вздумайте менять курс. Да, он вернул Кремль, но он не вернет мощь СССР. Сталин потребует от вас подчинения, как это было в пятидесятые. Он не признает ваш «рыночный социализм». Для него вы – те, кто предал дело Мао ради сделки с нами. С нами у вас есть технологии и рынки. С ним у вас будет только дисциплина и роль «младшего брата».

Китайская сторона ответила уклончиво, но американцы поняли: Пекин ошеломлен, но прагматизм берет верх. Китай не рискнет ссориться с крупнейшим рынком сбыта ради призрака из прошлого, который, по их мнению, обречен.

Финальный аккорд совещания

Морган вернулся к своим коллегам в Арлингтоне.

– Итак, господа. Китай замер в ожидании, Европа в ужасе под нашим крылом. Россия в руинах, а у власти человек, чей метод – террор и мобилизация – не работает в мире высоких технологий и глобальных финансов. Мы перекроем им кислород. Через полгода народ, который сегодня аплодирует ему в Москве, начнет бунтовать от голода. И тогда мы вернемся, но уже не как партнеры, а как ликвидационная комиссия. Шансов у них нет. История – это не человек. История – это капитал. И капитал уже вынес Сталину окончательный приговор.

– А если он всё же начнет строить автаркию? – спросил кто-то из тени.

– В 1930-е это было возможно, – отрезал Морган. – В 1993-м, в мире микрочипов и спутниковой связи, закрытая система обречена на деградацию за считанные годы. Мы просто подождем.

Участники Дип Стейта расходились с чувством восстановленного контроля. Они верили в свои таблицы Excel и в свою пропаганду. Они забыли лишь об одном: Сталин всегда начинал там, где другие ставили точку. И его «ресурс» никогда не измерялся только золотом в подвалах ЦБ.

Глава: Одиночество титана

В кабинете пахло старой кожей и свежим, непривычно резким табаком. Сталин сидел в массивном кресле, глядя на свои руки. Те самые руки, что подписывали приказы о пятилетках и декреты о Победе, теперь казались ему чужими – слишком гладкими, слишком живыми для человека, который должен был сорок лет гнить в земле.

Он был один. Впервые за эти безумные сутки он позволил себе выдохнуть.

«Я очнулся», – эта мысль пульсировала в висках. Внутри него бушевал шторм, который он, обладая феноменальной самодисциплиной, не выдал ни единым мускулом лица перед Синицыным или Кромовым. Но сейчас, в тишине Кремля, его пробирал озноб.

Он был ошеломлен. Ошеломлен тем что жив. Но не только этим.

Сталин встал и подошел к окну. Москва 1993 года за стеклом пугала его своей чужеродностью. Яркие, ядовитого цвета неоновые вывески на зданиях, которые он строил как храмы новой эпохи. Странные, обтекаемые машины, снующие внизу, похожие на блестящих жуков. Но больше всего его поразила не техника. Его поразил воздух – он был пропитан запахом распада и какой-то суетливой, рыночной тревоги.

«Мир изменился больше, чем я мог вообразить, – думал он, меряя шагами ковер. – Сорок лет… Для истории – миг, для человека – вечность. Но как я смог так быстро войти в этот ритм?»

Он сам удивлялся своей адаптации. Когда Синицын показывал ему первые отчеты, когда Кромов объяснял работу спутниковой связи – мозг Сталина впитывал это не как чудо, а как инструмент. Гениальный аналитический аппарат, отточенный десятилетиями подковерной борьбы и управления континентами, включился мгновенно. Он уже понимал логику компьютерной сети, хотя еще вчера для него верхом связи был ВЧ-аппарат. Он чувствовал механику глобальных рынков, хотя привык к плановому хозяйству.

«Почему я не сошел с ума? – Сталин остановился у зеркала. – Почему я смотрю на этот хаос и уже вижу в нем слабые места? Наверное, потому, что враг остался прежним. Поменялись декорации, патефоны заменили на эти… компьютеры, но алчность и жажда власти „избранных“ над народами – это константа человеческой истории».

Он вспомнил лицо Смита из своих предсмертных видений или, может, из той странной темноты, где он пребывал. «Глубинное государство». Мир без границ. Он усмехнулся.

«Они думают, что победили время. Они стерли нации в своих таблицах, превратив людей в цифры. Но они забыли, что человек – это не только желудок, который они набивают суррогатами. Человек – это дух и память. А память – это я».

Ему было странно ощущать себя живым памятником самому себе. Он знал, сколько грязи вылито на его могилу. Синицын рассказывал о Хлущеве с дрожью в голосе, а Сталин лишь слушал, ощущая странную смесь презрения и жалости. Хлущев был пигмеем, который решил, что, разрушив памятник, он разрушит фундамент. Но фундамент оказался глубже – в самой почве, в самом характере народа.