Тишина в многоэтажке. Стихотворения, белые стихи, верлибры

Мне в целом мире – не с кем в этом мире

Разбить тоски бессонную волну.

Я слышу, как манит половица,

Как ветер где-то поднимает вой.

И в этой тишине мне не укрыться

От разговора с собственной душой.

Она твердит, что это всё – награда,

Что в суете мы потеряли суть.

Но мне порой поговорить бы надо,

Да не с кем слова попросту вдохнуть.

И лишь в углу, где догорают свечи,

Мне чей-то образ призрачно знаком.

То одиночество назначило мне встречу,

Назвавшись самым вечным дневником.

Один

Молчанье бьет по крыше.

Не нужен больше мне никто,

И кажется, что где-то выше

Стоит Один, закутанный в пальто.

Его рука в кармане спит,

В ней ключ от комнаты в чуме,

Где ангел скрыт и не спешит

Явиться в дымном забытье.

А я ловлю в стакан воды

Последний отблеск фонарей,

Как будто в мире нет беды,

А только звон пустых дверей.

И этот час, что не спеша

Ползёт по ветке, как узор,

Стирает города, людей душа

Лишь слышит шёпот: «Нет опор».

Но тень его не отзовётся,

Лишь ветер сменит свой маршрут,

Чтоб в небе звёздное кольцо упрётся

Опять и снова в этот жалкий кнут.

Молчанье бьет по крыше,

Не нужен больше мне никто,

И кажется, что где-то выше

Стоит Один, закутанный в пальто.

Псина

Как жалкая псина ревет и ревет,

Покоя он никому не дает.

Никем не любим, никому не родной,

Его одинокий, голодненький вой —

Лишь эхо стоит в глухой пустоте,

Крик в чёрной, затхлой, вонючей норе.

Он тявкает злобно, чтобы мир услыхал,

Что он ещё есть, что он не пропал.

Но мир проходил, отворачивал взгляд —

В нём зрела обида, как сваренный яд,

Лишь сам для себя он и важен, и грозен,

В своей уязвимости жалко-серьёзен.

И слышит в ответ лишь молчанье стены

Да отзвук пустых его снов – тишины.

Так скуля, он и кончает свой век —

Ни другого, ни даже себя человек.

—

Как жалкая псина ревет и ревет,

Покоя он никому не дает.

Никому он не нужен, и сам это знает,

Оттого свою злобу он не скрывает.

Воет на звёзды, которым нет дела

До грязи его опустевшего тела.

И кажется, вот, задохнулся, устал,

И, кажется, хрип уже больше не стал.

Он тенью ползёт под забором кривым,

Чтоб завтра проснуться, назло, как живым.

И мнится ему в этом тяжком бреду,

Что где-то есть будка, клубок на полу.

И эхом далёким, чужие шаги

Стучат по проспекту, спешат до зари.

Ему ж – ни дороги, ни цели вдали,

Лишь пыль городская на сбитой шерсти.

Дверь

Я выпил солнце. Тьма в графине.

Пустой декабрь скребётся в щель, как зверь.

Я чувствую, что холод в половине

Моей груди. И эта половина – дверь.

Она скрипит. Она не заперта.

Она ведёт туда, где нету лета.

Туда, где тишина густа,

И нет ни «до», ни «после», ни яркого рассвета.

За этой дверью – не «ничто», не «вечность»,

А сонм теней, что вышли из зеркал.

Они жуют мою конечность,

Их взгляд, как пустота внутри опал.

И я пойду, но в страхе, не смиренно.

Зрачки сведу от боли в точку, в ноль.

А после – тишь. Ни звука. Совершенно.

Лишь мокрый снег на тротуар, как соль.

И в чьём-то горле ком, как будто плач,

Но это просто ледяной спазм глотки.

Коснулся холода торжественный палач,

И нету стонов, и даже слезы кротки.

Я выпил солнце. Тьма в графине.

И тот, кто в зеркале, уже не зверь.

Лишь холод, что в любой, в любой помине

Стоит в груди. И эта тяжесть – дверь.

Безмолвный пир

Мой силуэт на тротуарах тает,

Под фонарем бездомный взгляд.

И город молча понимает,

Что мне никто не будет рад.

Проходят люди, будто тени,

Их смех доносится едва.

Одни счастливы в мгновенье,

Другие пока падает листва.

И в четырёх стенах знакомых

Тишь нарушает только ход часов.

Я слышу шорохи искомых,

Что шепчут мне из всех углов.

Что день, что ночь – одно и то же:

Безмолвный пир, немой обед.

И в сердце, словно в пустой ложе,

Уже не жду чужих побед.

И я опять на улице в метель,

Где фонари меня поймали в сеть.

И кажется, что в шуме тех качель,

Мне даже некого жалеть.

И ветер ворошит былые дали,

Где счастье где-то пело в такт.

Но я опять один, и нет печали —

Лишь тихий, долгий снегопад.

Сквозь шумный город я иду один

Сквозь шумный город я иду один,

Со мною лишь безмолвный лунный свет.

Мелькают лица отражающих витрин,

Но для меня знакомых нет и нет.

В предутренний, продрогший час,

Когда окрашен в синь восток,

Я слышу – эхо мчится в пляс,

Моих шагов одинокий ток.

А ночь придёт – она длинней и краше

Для тех, чей мир с душой навек.

Горят огни в бездонной чаше,

И каждый светит человек.

И нет конца пути земному,

Где поворот – как вызов мне.

Всё в этом мире мне родному,

В моей безбрежной тишине.

Аквариум

Тишина в комнате пустой,

Часы твердят одно: «Ты за стеной стеклянной».

И эхо собственных шагов —

Герои пьесы безымянной.

Горит экран безликий и немой,

В нем призраки иных веселий и улыбок.

И кажется, что целый мир чужой,

Как остров без причалов и без рыбок.

Одиночество – не грусть, а тихий спуск

На дно аквариума, где прозрачны стены.

Глотаешь воздух, превозмогая вкус,

И видишь, как смеются манекены.

И в этой ясности бездонной,

Где нет ни боли, ни страстей,

Ты – лишь рисунок на стекле холодном,

Забытый даже для теней.

Осень в груди

За окном – фонари, как слепые пришельцы,

Растеряли лучи по сырому стеклу.

Я гашу в себе всё, что умело молиться,

И сижу на продавленном старом полу.

Ничего не болит. Просто вечер тягучий,

Просто дождь, как наждачкой, скребёт по душе.

Мы с тобою, судьба, словно старые клячи,

Дотащили воз жизни до вешки уже.

Где же вы, те, с кем мы поднимали бокалы,

Разбивали в хрусталь надежды и сны?

Разбрелись по углам, словно тараканы,

Похоронной процессией чьей-то весны.

Я люблю эту боль, что приходит без стука,

Забирается в лёгкие, в кровь, под кадык.

Это вечная, горькая, женская штука —

Понимать, что момент твой земной – только миг.

В телефонной трубке – лишь гудки, да и те обрываются,

В доме холодно, батареи едва-едва пышут.

Только мысли, как нищие, по переулкам таскаются,

И никто их не слышит. Никто их не слышит.

А хотелось бы выть на луну, как последний шакал,

Или просто уснуть, и не видеть ни снов, ни рассвета.

Только кто б мне билет в это «просто уснуть» бы продал?

Только где же та дверь, за которой кончается это?

Оттого и хожу, собирая окурки с асфальта,

Оттого и молчу, что слова – это только враньё.

Наша жизнь – как глухая, пустая, слепая палата,

Где на тумбочке выдохлось чая моё забытьё.

А за стенкой соседка всё плачет, заводит пластинку,

Голос старый, хриплый, как листья на мокром песке.

Я прижмусь лбом к стеклу, к этой тонкой и хрупкой льдинке,

И растаю опять в неизвестном, пустом далеке.

Часы

Я как старые часы с боем,

Тикаю, но вечно вру.

То спешу, когда не стоит,

То отстану поутру.

Кто-то мается с пружиной,

Кто-то стрелки перевёл,

А я жизнь, как валерьянку,

Пью, чтоб не сводило ствол.

В детстве верил: всё успею,

Впереди – вагон минут.

А теперь я вот жалею,

Что не там, где меня не ждут.

Что спешил туда, где пусто,

Что молчал, где надо бы кричать,

Что играл в чужие чувства,

Не умея отвечать.

Время – сволочь. Но какая!

Не придерёшься – не вернёшь.

Только тикает, скупая,

И твердит: «Ну что, умрёшь?»

Я ей: «Тише, погоди ты,

Разреши мне доиграть.

Дай хоть эти все обиды

Тем, кого люблю, раздать».

А часы в ответ: «Не надо.

Ни к чему твои долги.

Всё, что прожил – за награду,

Всё, что было – за враги.

Ничего не возвратится,

Никого не воскресить.

Остаётся только злиться,

Или просто тихо жить».

А я живу. Еле-еле,

Между тик и между так.

Как актёр на самом деле,

А на сцене – просто мрак.

Ни суфлёра, ни партнёра,

Только зритель на втором ряду.

Он сидит и смотрит скоро

На мою с тобой игру.

А часы всё тикают, сволочи,

Без пощады, без конца.

Проживу я дни и ночи —

Не увижу их лица.

Только эхо где-то в зале

Повторяет: «Не спеши».

А часы уже устали

Биться в каменной тиши.

Монолог у зеркала

Я роль сыграл. Кому какое дело,

Что за кулисами я выжат и устал.

Душа, как старая актриса, надоела,

А я всё тот же, кто с неё играл.

Мы все актёры. Только декорации

Меняет кто-то свыше, не спеша.

Одни играют гениев нации,

Другие – просто роль шута.

А третьи так, на выходах, с табличками,

Проносят молча стул или копьё.

И награждают жизнь привычками,

Чтоб не смотреть в лицо её.

Я сам себе и режиссёр, и зритель,

Судья суровый и святоша, и блудник.

Я сам себе распахнутая дверь,

И сам себе – безликий лик.

Я аплодирую себе, когда не больно,

Когда в глаза не лезет этот свет.

Но знаю я: сыграл я роль довольно,

А вот сыграл ли жизнь? Вот в чём вопрос, поэт.

Мы все уходим за кулисы вечности,

Где нет ни грима, ни чужих оваций.

Там не спасут ни титулы, ни встречи,

Ни эти жалкие потуги на графаций1.

Там спросят строго: «Ты зачем кривлялся?

Кого любил? Кому перебежал?»

И я пойму, что просто заигрался,

И что финал уже настал.

А женщинам я верил, как софитам,

Они мне свет дарили и тепло.

Но жизнь прошла. Я стал плохим пиитом,

Которому всё время не везло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Авторский неологизм, вобравший в себя оттенки «грации» (изящество) и «графо» (письмо). Здесь – символ тщетных попыток казаться красивее и значимее, чем ты есть, с помощью слов и масок.