Чуткий Бог

Я лежал в темноте, смотрел в потолок с жёлтым пятном, и впервые за долгое время не знал, о чём думать позитивно.

За стеной соседи не шумели. Тишина была такая, что уши закладывало.

– Всё будет хорошо, – сказал я шёпотом. – Я здоров. Я сильный. Я позитивный.

Где-то в коридоре скрипнула половица.

Я замер.Тишина.

Я закрыл глаза и попытался представить Таню. Её улыбку, её розовые очки, её смех. Получалось плохо. Вместо неё перед глазами стояла очередь в поликлинику, старушка с кашлем и глазами без моргания, и белые листочки с анализами, которые я завтра не сдам.

Но я сдам. Обязательно сдам. И всё будет хорошо.

Я же позитивный.

Правда?

Глава 4. Сосед-старик

В субботу утром я вышел выносить мусор.

Дело привычное, механическое: пакет с картофельными очистками, пустыми пачками из-под дешёвого сока и использованными ватными дисками (я иногда протираю лицо лосьоном, мама сказала, что в моём возрасте уже пора). Я спускался по лестнице, насвистывая что-то из радио, и думал о Тане. Через пару часов мы увидимся. Может, сходим в парк. Может, просто посидим в кафе. Неважно. Главное – вместе.

На втором этаже я услышал шум.

Точнее, сначала услышал кряхтенье. Такое тяжелое, надсадное, с присвистом. Потом стук – что-то упало. Потом мат. Старческий, дребезжащий, но очень убедительный.

Я остановился. Мусорный пакет оттягивал руку, из него подтекало (вечно эти пакеты дырявые). Сверху, с четвёртого этажа, никто не спускался. Снизу, с первого, тоже тихо. Значит, звук шёл с площадки между вторым и третьим.

Я заглянул за угол.

На лестнице, прямо на бетонном полу, сидел старик. Сидел он странно – как-то боком, опираясь на одну руку, а второй пытался собрать рассыпавшиеся по ступенькам продукты. Картошка, лук, пара яблок, гречка – пачка порвалась, и крупа серым ручейком потекла вниз, к перилам.

– Чёрт бы тебя побрал, – сипел старик, обращаясь то ли к порвавшемуся пакету, то ли к собственной ноге, которая подозрительно неестественно лежала на ступеньке. – Чёрт бы побрал эту жизнь…

Я поставил мусор на пол.

– Вы живы? – спросил я глупость, потому что спрашивать такое у человека, который матерится и пытается собрать гречку, было бессмысленно.

Старик поднял голову. Глаза у него оказались неожиданно яркие, голубые, почти прозрачные, как у младенца. На фоне морщинистой серой кожи это выглядело жутковато.

– Жив, – сказал он. – А ты, я смотрю, мусор вынес? Молодец. Правильный мальчик.

Он попытался встать и зашипел от боли. Нога – точно что-то с ногой.

– Давайте помогу, – сказал я, подходя ближе. – Вы ушиблись?

– Нога, – старик кивнул на свою левую конечность, которая действительно лежала под каким-то странным углом. – Подвернул, когда эта дрянь порвалась. Идиотская гречка. Всю жизнь ненавижу гречку. Жена её любила, царствие небесное, а я терпеть не мог. И вот, пожалуйста, из-за гречки ногу ломаю.

– Сломали? – уточнил я.

– А ты врач? – огрызнулся старик.

– Нет.

– Тогда не уточняй. Помоги лучше подняться.

Я подхватил его под мышки. Старик оказался лёгким, пугающе лёгким – как будто внутри него не было костей, одна пустота. Он опёрся на меня, зашипел, выругался ещё раз и кое-как встал на одну ногу.

– Так, – сказал он, тяжело дыша. – Теперь сумку собери. Картошку, лук, яблоки. Гречку не трогай, она рассыпалась, пусть дворник метёт. Зарабатывает свои копейки.

Я собрал продукты. Старик стоял на одной ноге, держась за перила, и смотрел на меня этими своими прозрачными глазами. Взгляд у него был тяжёлый, как будто он видел меня насквозь и заранее не одобрял то, что видит.

– Ты с какого этажа? – спросил он.

– С четвёртого. Тридцать восьмая квартира.

– А, новосёл. Я здесь двадцать лет живу, всех знаю. Тебя не знаю.

– Я года три всего, – сказал я. – Работы много, редко вижусь с соседями.

– Работы много, – передразнил старик неожиданно зло. – У всех работы много. А как старику помощь нужна – так работы много. Ладно, веди меня. Я в двадцать седьмой, на первом.

Мы поползли вниз. Я нёс сумку в одной руке, второй поддерживал старика. Он скакал на одной ноге, цеплялся за стену и продолжал бубнить:

– Вот так и живём. Гречка проклятая. Жена говорила: «Купи гречки, она полезная». Я купил. И пожалуйста. Семьдесят пять лет, а я из-за гречки ногу ломаю. Смешно?

– Не очень, – честно сказал я.

– А должно быть смешно, – старик вдруг усмехнулся. – Потому что если над этим не смеяться, придётся плакать. А слёз уже нет. Выплакал всё, пока жена умирала.

Я промолчал. Мы доскакали до первого этажа, остановились перед дверью с номером 27.

– Ключи, – сказал старик. – В кармане. Левом. Я достать не могу, баланс теряю.

Я запустил руку в карман его старого пальто. Там было тепло и пахло нафталином. Ключи нашлись сразу – связка на потёртом кожаном ремешке.

Мы зашли внутрь.

Я ожидал увидеть что угодно – бардак, запустение, запах старости. Но квартира оказалась чистой, даже стерильной. Всё стояло по полочкам, пахло хлоркой и ещё чем-то лекарственным. На стене висели фотографии: молодая женщина с косой, мужчина в военной форме, потом опять женщина, но уже старше, с сединой. Жена, наверное.

– Сажай меня на диван, – скомандовал старик. – И сумку на кухню отнеси. Картошку в ящик, лук в сетку, яблоки на тарелку. Не перепутай.

Я выполнил приказ. Кухня оказалась маленькой, но такой же чистой. На столе стоял стакан с водой. Наполовину полный. Или наполовину пустой – я задумался об этом впервые за долгое время.

Вернулся в комнату. Старик сидел на диване, вытянув больную ногу, и рассматривал меня. Взгляд стал мягче.

– Спасибо, – сказал он неожиданно просто. – Не бросил. Мог бы пройти мимо. Люди проходят.

– Ну что вы, – смутился я. – Как можно пройти мимо?

– Можно, – отрезал старик. – Проходят. И мимо стариков, и мимо детей, и мимо трупов проходят, если те не мешают. Ты, я смотрю, другой.

Я пожал плечами. Не знаю, какой я. Обычный.

– Как звать?

– Артём.

– А я Пётр Кузьмич. Можно просто Кузьмич. Ты вот что, Артём, – он пошарил рукой в кармане, достал мятую купюру. – Возьми. На пиво. Или на мороженое. Заслужил.

Я отшатнулся

– Да вы что! Не надо. Я просто помог.

– Бери, – настойчиво сказал Кузьмич. – Не люблю быть должным. Бери, и разойдёмся с чистой совестью.

– Нет, – сказал я твёрдо. – Не возьму.

Кузьмич посмотрел на меня долгим взглядом. Спрятал деньги обратно.

– Чудной ты, – сказал он. – Ладно. Тогда вот что. Чаю хочешь? Я поставлю. Нога болит, но чайник вскипятить смогу.

– Мне пора, – сказал я. – Дела.

– Дела у него, – хмыкнул Кузьмич. – Молодой, а уже с делами. Ну иди. Но запомни: ты мне должен не денег, а визит. Заходи когда-нибудь, чай пить. Поговорим. Я тут один, язык сохнет без разговоров.

Я кивнул и пошёл к двери. У порога обернулся.

– Кузьмич, а «скорую» вызвать? Нога же.

– Вызову, – отмахнулся он. – Не маленький. Иди уже.

Я вышел в подъезд, забрал свой мусорный пакет (он так и стоял на лестнице), добежал до баков, выкинул. На душе было тепло и чисто. Помог человеку. Хорошее дело. Мир стал чуточку лучше.

Я посмотрел на небо. Солнце пробивалось сквозь облака, обещая тёплый день.

– Видишь? – сказал я неизвестно кому. – Я хороший. Я помогаю. Я делаю этот мир лучше.

Чуткий Бог, наверное, кивнул где-то там, наверху. Или нет. Но я чувствовал его присутствие. Или просто настроение было хорошее.

Через час я встретился с Таней. Мы гуляли по парку, ели мороженое, дурачились. Я рассказал ей про старика. Она посмотрела на меня с умилением, как на нашкодившего, но милого котёнка.

– Ты золото, – сказала она. – Ты правда золото. Таких не бывает.

– Бывает, – улыбнулся я. – Я есть.

Вечером я вернулся домой уставший, но счастливый. Лёг на диван, вспоминал Таню, её смех, её очки. Вспоминал Кузьмича, его прозрачные глаза и слова про то, что люди проходят мимо.

Я не прошёл. Я молодец.

Рука сама потянулась к шее. Шарик под челюстью никуда не делся. Он всё так же перекатывался под пальцами, плотный и чужой.

Я отдёрнул руку.

– Завтра, – сказал я. – Завтра точно сдам анализы.

Но завтра было воскресенье, поликлиника не работала. А потом понедельник, работа, звонки, отказы. А потом вторник, снова работа. А потом среда, и я как-то забыл. Или делал вид, что забыл.

Бумажки с направлениями так и лежали в ящике стола.

А стакан на кухне стоял наполовину полный. Или пустой. Я перестал обращать на это внимание.

Главное, что я помог старику. Главное, что Таня сказала, что я золото. Главное, что я хороший.

А лимфоузел… да ну его. Само рассосётся. Организм умный.

Он знает, что делать.

Глава 5. Танец под присмотром

В то утро я проснулся раньше будильника.

За окном еще висел серый рассвет, соседи за стеной молчали, даже фонарь под окном перестал мигать и просто тускло горел, уставший за ночь. А я лежал и улыбался в потолок. Просто так. Потому что внутри было тепло и светло, как будто кто-то включил лампочку, о которой я раньше не знал.

Сегодня особенный день.

Таня сказала вчера: «Завтра будет сюрприз. Оденься удобно, но красиво». Я полчаса провисел перед шкафом, выбирая между джинсами и джинсами. В итоге взял те, что поновее, и рубашку в клетку – мама говорила, мне идет. Посмотрел в зеркало: вроде человек. Нос чуть кривой, волосы дыбом, но глаза горят. Глаза у меня сегодня горели, как у мальчишки, который впервые увидел море.

Я вышел из дома в десять. Солнце уже выбралось из-за крыш, грело по-весеннему, но без наглости. Воздух пах талым снегом и шаурмой из ларька у метро, но даже этот запах казался мне прекрасным. Я купил две шаурмы – про запас, вдруг Таня захочет, – и поехал на встречу.

Она ждала меня у входа в парк.

На ней было легкое платье в цветочек, совершенно не по погоде, но ей, кажется, было все равно. Розовые очки, растрепанные рыжие волосы, и улыбка – та самая, от которой у меня внутри всё переворачивалось. В руках она держала маленький рюкзак и, кажется, нервничала. Переминалась с ноги на ногу, кусала губы.

– Привет, – сказал я, протягивая шаурму. – Завтракала?

Она засмеялась.

– Ты невыносим. Я тут сюрприз готовлю, а он с шаурмой.

– Сюрприз подождет. Ешь давай.

Мы уселись на лавочку, прямо у входа, и жевали шаурму, наблюдая за людьми. Бегали мамаши с колясками, пенсионеры тащили тележки с продуктами, подростки громко смеялись и пинали банку из-под газировки. Обычный субботний день. Но для меня он был необычным, потому что рядом сидела Таня, и её плечо касалось моего плеча.

– Ты готов? – спросила она, доедая последний кусок.

– К чему?

– К сюрпризу. Пошли.

Она схватила меня за руку и потащила вглубь парка. Мы пробежали мимо фонтана (все еще сухого), мимо клумб с голой землей, мимо детской площадки, где орали дети, и остановились у небольшого павильона, который я раньше не замечал. Вывеска гласила: «Танцевальная студия „Ритм“».

– Танцевать? – удивился я. – Я не умею.

– Научу, – сказала Таня. – Я тут иногда веду группы. Сегодня никого нет, только мы. Хочу тебе показать.

Внутри пахло деревом и потом. Большой зал с зеркалами, станки вдоль стен, музыкальный центр в углу. Таня включила свет, подошла к центру зала и раскинула руки.

– Ну как?

– Здорово, – честно сказал я. – А чему учить будешь?

– Танцу. Просто танцу. Не думай ни о чем. Слышишь музыку?

Она нажала кнопку на пульте. Из динамиков полилось что-то медленное, тягучее, с виолончелью. Я не знаю, что это было, но звук заполнил зал, проник в грудь и заставил сердце биться в такт.

– Иди сюда, – позвала Таня.

Я подошел. Она взяла мои руки, положила одну себе на талию, другую сжала в ладони. Мы стояли слишком близко, я чувствовал запах ее волос – яблоки и корица.

– Просто двигайся, – шепнула она. – Не думай о шагах. Слушай музыку.

Мы начали двигаться. Поначалу я был деревянным, как табуретка, наступал ей на ноги, извинялся. Но Таня только смеялась и говорила: «Расслабься. Ты не на экзамене. Ты просто танцуешь со мной».

И я расслабился

Закрыл глаза. Представил, что мы не в зале с зеркалами, а где-то там, где нет ничего, кроме нас и музыки. И вдруг ноги перестали путаться, тело само пошло за ритмом. Я не знал, что делаю, но это было правильно. Таня прижалась ближе, положила голову мне на плечо, и мы качались в такт, как водоросли в море.

– Видишь? – сказала она тихо. – Ты умеешь.

– Это ты умеешь, – ответил я. – Я просто стою.

– Ты не стоишь. Ты летишь.

Я открыл глаза и посмотрел в зеркало. Оттуда на нас смотрели двое: рыжая девушка в цветочном платье и парень с кривым носом и горящими глазами. Они кружились в медленном танце, и в этот момент не было ни болезней, ни страхов, ни анализов, ни стариков на лестнице. Был только этот танец.

Музыка кончилась. Мы остановились, но продолжали стоять, обнявшись.

– Спасибо, – сказал я.

– За что?

– За то, что ты есть. За то, что научила. За то, что я сейчас чувствую.

Таня подняла голову, сняла очки, и я впервые увидел её глаза без розовых стекол. Они были зеленые, с крапинками, и в них стояли слезы. Не грустные – светлые.

– Ты правда такой, – сказала она. – Ты правда веришь в хорошее.

– А ты нет?

Она отвела взгляд.

– Я хочу верить. Иногда получается. С тобой получается.

Мы стояли посреди пустого зала, и сквозь высокие окна лился солнечный свет. Он падал на пол полосами, и в этих полосах танцевали пылинки. Тысячи маленьких искр.

– Это Бог, – сказал я.

– Что?

– Пылинки. Свет. Мы. Это всё он. Чуткий. Смотрит и радуется.

Таня улыбнулась, но как-то странно, будто не до конца.

– Ты правда в это веришь? Что он чуткий?

– Ага. Иначе зачем всё это? – я обвел рукой зал, окна, небо за ними. – Зачем мы? Зачем музыка? Зачем мы танцуем? Кто-то же это придумал.

– Или просто совпадение, – сказала Таня.

– Слишком много совпадений.

Она не стала спорить. Мы еще потанцевали – уже веселое, быструю латину, где я путался в ногах, а Таня хохотала до слез. Потом пили чай в маленьком буфете при студии, грели руки о пластиковые стаканчики и молчали. Молчание было уютным, как плед.

К вечеру мы вышли из парка. Город зажигал огни, витрины светились желтым и оранжевым, люди спешили по делам, а мы шли медленно, не держась за руки, но чувствуя связь, которая была сильнее любого прикосновения.

У её подъезда мы остановились.

– Спасибо за день, – сказал я. – Это был лучший день.

– Он еще не кончился, – ответила Таня и быстро чмокнула меня в щеку. – Беги. А то замерзнешь.

Я побежал. Не потому что замерз – потому что внутри горел костер.

Всю дорогу домой я улыбался. В метро на меня косились, но мне было плевать. Я прокручивал в голове танец, её смех, её слова: «С тобой получается верить».

Дома я влетел в квартиру, даже не зажег свет. Подошел к окну, распахнул форточку, впуская весенний воздух. Зажег свечу – была где-то с прошлого года, когда отключали свет. Поставил на подоконник, сел рядом и смотрел, как огонь танцует.

– Спасибо, – сказал я в пустоту. – Спасибо за Таню. Спасибо за день. Спасибо за то, что я есть.

Где-то там, за крышами, за звездами, за всем, что я мог представить, чуткий Бог, наверное, кивнул. Или улыбнулся. Или просто продолжил смотреть.

Я не знал тогда, что он видит дальше.

Я не знал, что Таня, закрыв дверь своей квартиры, долго стоит в прихожей, прижавшись лбом к холодной стене, и думает о том, что я никогда не должен увидеть её телефон.

Я не знал, что Кузьмич лежит в больнице со сломанной ногой и смотрит в белый потолок, вспоминая, как двадцать лет назад точно так же лежала его жена.

Я не знал, что в ящике моего стола до сих пор лежат направления на анализы, и сроки уже почти вышли.

Но в тот момент я знал только одно: мы танцевали. И это был лучший танец в моей жизни.

Я задул свечу, лёг на диван и закрыл глаза.

За стеной соседи снова ссорились. Но мне казалось, что это просто музыка. Просто ритм. Просто еще один танец под присмотром того, кто никогда не спит.

Утро следующего дня должно было стать утром первой главы второй части.

Но я об этом еще не знал.

Глава 6. Видео

Я шел домой и насвистывал ту мелодию, под которую мы танцевали вчера. Она застряла в голове, крутилась там на повторе, смешиваясь с шумом машин и голосами прохожих. Вечер был теплый, почти летний, хотя апрель только начинался. Я думал о Тане. О том, как она прижималась ко мне в танце. О том, как пахли ее волосы. О том, что, кажется, я влюбился. По-настоящему. По-дурацки. Впервые в жизни.

В подъезде пахло кошками и хлоркой – уборщица тетя Зина наводила порядок. Я поздоровался с ней, она буркнула что-то в ответ, не поднимая головы от швабры. Лифт не работал – опять, – и я поперся пешком на четвертый этаж, перепрыгивая через две ступеньки.

Дома я первым делом включил чайник. Достал из холодильника остатки вчерашней шаурмы, откусил кусок – жесткая, но съедобная. Вкус показался пресным. Все казалось пресным после вчерашнего дня.

Я сел за стол, включил ноутбук. Надо было проверить почту, может, клиенты какие ответили. Работа не ждет.