Следующая остановка – дача. Сборник рассказов

– А мне почём знать? Это вы, неграмотные, её туды засунули. Мол, волк – глупый, лисица – хитрая. Вы поколениями сказку коверкали, и нам пришлось подчиниться, – проворчала Яга. – Вот только лиса Колобка хоть и жрёт, а провести в Замирье не может. И бабка с дедом снова его пекут. И он снова убегает. И лиса снова его жрёт. И так без конца и края. Пока не придёт Серый и не избавит нас от проклятья.

– Так… Ты уговорила Серого? И Колобок теперь насмерть съеден? – участковый траурно стянул фуражку с головы.

– Упокоен, – поправила Яга. – Всему-то тебя, Ваня, учить надо…

Полуденница

Дарья Копосова

Когда летний день становится адским пеклом. Когда тени исчезают, превращая мир в плоскость. Когда люди пропадают с улицы, а звуки жизни уступают мёртвой тишине. Когда кажется, что время остановилось и уже не продолжит свой ход. В эти долгие минуты небытия по земле ступает Полуденный Ужас. Попадаться ему на глаза не смей – закружит голову и убьёт на месте…

…Яше было четыре, когда он начал болеть. Стоило в летний день поиграть с мальчишками на солнце, как руки и лицо покрывались уродливыми волдырями, словно Яшку в крапиву уронили. Из Гаев, деревеньки, что стоит на речке Паника, до городу путь неблизкий, и родители мальчика, не со зла, тянули с визитом к доктору. То посевная, то сенокос, то уборочная страда – всё как-то не до того. Собрались, когда уже наступила белая осень, да и то бестолку – врач развёл руками и назвал слово, которое Яша тогда не запомнил. Мама много плакала, а потом сказала:

– На солнце выходить не смей. – И Яша слушался маму.

Яше было шесть, когда у него не осталось друзей. Ещё бы, кто захочет водиться с таким? Сидит себе целыми днями дома, в рубахи и портки кутается, носу на улицу не кажет. В жмурки не играет. В прятки не играет. В салки не играет. Странный. И хмурый. Ну его.

Яша сидел на крылечке под защитой резного козырька. Солнце было в зените, пробиваясь лучами сквозь ажурное кружево деревянной вязи, и малец внимательно следил, чтобы полоски света не коснулись босых ног. Такая у них с солнцем была игра.

– А как тебя зовут? – детский голос прозвучал неожиданно, напугав мальчика. Он поднял глаза и увидел на тропинке возле дома девочку лет шести. – Меня вот Полуша. Со мной никто не дружит. А ты? Будешь дружить?

– Яша, – запоздало ответил он, поднимаясь с полу на ноги.

– Поиграй со мной, Яша, – попросила девочка и склонила вихрастую золотую голову к острому голому плечику.

Мальчишка сделал было шаг навстречу, но замер.

– Нельзя мне, Полуша. Я болею… – Яша горько вздохнул, усевшись на верхнюю ступеньку крыльца.

Но Полуша всё равно приходила к нему и приносила подарки. Она дарила ему букеты ромашек, душицы и иван-чая, укладывая их на крылечке. Как жаль, что полуденный зной раз за разом убивал цветы, сминая их листья и соцветия ещё до того, как Яша успевал забрать девичий подарок. Но Полуше он всегда был благодарен и не обижался на неё.

Яше было тринадцать, когда отец впервые ударил мать за то, что та родила ни на что не способного сына. «Он только ест нашу еду и ничего не делает!», – услышал парень сразу после раскатистого шлепка батиной руки по мамкиной щеке. Яша кинулся на отца, но тот с легкостью вышвырнул щенка на крыльцо, захлопнув дверь. Он продолжал орать и ругаться, что Яша не сеет хлеб, не пашет землю, не косит сено, не выпасает скот. Парень, прильнув к замочной скважине и превратившись в слух, проворонил момент, когда солнечный луч раскаленным гвоздём впился в ногу, оставляя отметину.

– Яша, погуляй со мной! – голос Полуши звучал капризно и светло. Из девочки в жёлтом сарафане с бантиками на острых загорелых плечах она превратилась в юную девушку с бронзовой кожей. Яша всегда восхищался и немного завидовал, как она так не обгорает на солнце.

– Ты же знаешь, Полуша, я сейчас не могу, – раздражённо ответил Яша, плюхнувшись на ступеньку и активно дуя на ожог. – Я от солнца болею.

– А чего дуешься как мышь на крупу? – передразнила, тряхнула рыжей косой и сунула руки в безразмерные карманы оранжевого сарафана.

– Папка маму бьёт…

Полуша впервые видела, как Яша плачет. Но всё равно приходила к нему и приносила подарки. Практически каждый день, ровно в полдень, он забирал со ступенек крыльца то зайца, то утку, то куропатку. Как жаль, что полуденный зной раз за разом губил животину ещё до того, как Яша успевал найти девичий подарок. Но Полуше он всегда был благодарен и не обижался на неё.

Яше было девятнадцать, когда он пошёл деревенским гробовщиком. И если днём от него проку не было, то летние ночи как нельзя кстати подходили для рытья могил – светлые, туманные, прохладные. И хотя Яков научился жить в подсолнечном мире и носить одежду, которая берегла его от ожогов, с кладбища он старался возвращаться до зари.

Порой он мог часами сидеть на крыльце, прячась в тени козырька и наблюдая за рассветом. Он любил солнце. Как любил девушку, что оставалась его другом все эти годы.

– Потанцуй со мной, Яков! – звала Полуша, протягивая руки к юноше. Её рыжие локоны струились на солнце, а полевые цветы путались в волосах. Белая рубаха до колен ловила потоки ветра. Девица пританцовывала, словно не могла стоять на месте. И Яша вдруг ощутил страх, что она вот-вот улетит, исчезнет. – Ну, потанцуй со мной!

– Не могу, Полуша. Ты же знаешь, – Яков любовался ею, не в силах отвести глаз. И усталость от бесконечного рытья могил как рукой снимало.

Полуша кокетничала, стреляла лучистыми карамельными глазками, но всё равно приходила к нему и приносила подарки: во вторник, в час по полудню, от солнечного удара померла баба Нюра, в пятницу, в полдень, в поле от солнца помер дядя Гриша, в субботу, в полдень, в поле от жары задохнулся дед Аркадий…

Яков не был благодарен Полуше. Но не обижался на неё.

В тот день отец с мамой опять поругались, и батя ушёл из дома к соседу. В такие моменты единственное, чего хотелось Яше – навсегда сбежать из дома и больше не видеть этих ссор, не ощущать себя виновником всех семейных невзгод.

Жара надвигалась так неотвратимо, как движется по небу грозовая туча, сметая всё на своем пути. Не убежать от неё и не скрыться. И хочется побольше воздуха в лёгкие набрать прежде, чем нырнёшь с головой в душную пучину полудня. Да только всё это бестолку, всё равно задохнёшься.

– Потанцуй со мной, Яков! – Полуша плясала возле крыльца, притаптывая жухлую траву. Яша любовался ею и думал о том, что если бы он на ком и женился, то только на ней.

– Ты не носи мне больше подарков, Полуша. Ладно? – мягко попросил он, тщетно пытаясь сосчитать веснушки на курносом девичьем носу.

– Неужто тебе они не по нраву стали? – удивилась. Но Яков знал, что она просто играет с ним.

– Нехорошо это как-то. Не по-людски…

– Тогда потанцуй со мной! – Полуша остановилась и в сердцах притопнула ногой. – Потанцуй со мной, Яков!

– Ты же знаешь, я… – но не успел он договорить, как из соседского дома вывалился пьяным лебедем его горе-папаша. Тяжело дыша и вытирая со лба пот, шёл он по солнцепеку, заплетаясь в ногах, да песню пел.

Полуша обернулась и медленно начала пританцовывать, стараясь попасть в такт пьяной песни. Она хитро взглянула на Якова, улыбаясь почти зловеще:

– Потанцуй со мной. Иначе сам знаешь, что будет.

Яша смотрел то на отца, то на девицу, что смеялась и плясала вокруг пьяницы, протягивая к нему свои руки. Ещё секунда, ещё шаг, и она коснётся его, бросив в ноги Якову бездыханный щедрый подарок. Её пляска становилась всё злее и быстрее, и пьяница уже спотыкался, едва держась, чтобы не упасть.

– Полуша, стой! Я буду… Я хочу с тобой танцевать! – Яков спрыгнул с крыльца, жмурясь от беспощадного солнца. Он перехватил ладони любимой, ощутив в тот же миг, как горит его тело…

…Единственный бар на небольшой пешеходной улице открывался без десяти минут полдень. Ровно в это время в его двери входил единственный столь ранний посетитель – седовласый пожилой мужчина. За многие годы он стал частым гостем, и бармены обращались к нему по имени. Он был немногословен, но приветлив. Выпивал одну пинту светлого, дожидался полудня, и уходил, оставляя щедрые чаевые. Однако сегодня на улице стояла такая невыносимая жара, что бары и кафе с кондиционерами и килограммами льда в напитках были единственным спасением от адского пекла. Бармен Виталик надеялся, что посетитель задержится, но тот не собирался нарушать ритуал.

– Яков Семёныч, может, посидите ещё? Ну, жара же сумасшедшая. Того и гляди солнечным ударом пришибёт, – попытался вразумить старика сердобольный Виталий.

Непослушными пальцами рук, покрытых шрамами от ожогов, седой мужчина отсчитал чаевые. Улыбнулся по-отечески.

– Меня? Не пришибёт.

И вышел за двери. Усмирять свой Полуденный Ужас.

«Пуаро» на даче

Дарья Журавлева

Я только зашла на дачный участок, как стремглав побежала к соседке Ольке, внучке бабы Мани. Олька была весёлой девчонкой, с которой мы дружили всё лето, пока отбывали срок на дачах. Наши дачи находились по соседству, забора между ними не было – хватало пролеска и пруда, чтобы оставаться добрыми соседями. Пруд – гордость моего деда, он сам его создал. Выкапывал, выкорчёвывал, таскал камни – одним словом, делал всё, чтобы получить необходимую воду для полива. Я же выращивала в нём головастиков и мелких рыбёшек, за жизнью которых мы с Олей постоянно наблюдали. Очень оберегали нашу живность от дачников с их поливом и от мальчишек с их рыбалкой.

Вот возле пруда мы с Олькой и пересеклись. После радостных объятий и визгов обсудили все события вне дачи. А дальше Олька покосилась на мрачный дом наших соседей, что был через дорогу, и тихо прошептала:

– Как эти приехали, так окна у них занавешены. Мать моя правду говорит, ведьмы они, эти Кислявские, изводят людей… Ох, изводят…

Да, дом Кислявских, наших соседей с другой стороны дороги и пруда, гостеприимством не отличался. Всегда мрачный, нелюдимый дичок, как его хозяева и их дочь Олеся. Дружить с Олесей у нас не получалось, какая-то она колючая, неприятная, чуть что – сразу бежала «стучать» на нас родителям. Мать Олеси походила на медузу: тихая, плавная, постоянно подслушивающая. Отца Олеси видели пару раз со спины, он никогда не здоровался и к соседям не выходил. Вот такая компания проживала рядом с нашими дружными дачами. И, вроде, ничего, если не лезут к нам, но с недавних пор начали происходить изменения. В доме их перестал гореть свет по вечерам, хотя они абсолютно точно в нём были. Вместо светлых тюлей появились плотные тёмные шторы, на крыше сохла какая-то трава. Днём соседи практически не выходили из дома, а если и выходили, то были какие-то блёклые, как трупы. И это, на минуточку, летом на даче – с полным дел огородом. Хотя в этом году и огорода у них не было…

– Оль, а как это – изводят? Почему сразу ведьмы?

– Как да как? Легко! Сама посуди, как дикари живут в своём доме: окна закрыты, двери тоже, из дома не выходят. Приедут в пятницу вечером, шмыг в дом и сидят молчком: ни шашлыка, ни полива… – многозначительно протянула Олька.

– Ну сидят! Имеют право – дом их. Никто на дачах не пропал, все живы, никого не извели, – меня эта тема не зацепила поначалу, но вдруг: – Слушай, Ольк, а ты слышала, что из тюрьмы ещё весной сбежали пять заключённых? Может, они там сидят и Кислявских в заложниках держат? А? Ты прикинь, если так… Что делать-то будем?

– Ой, блин, страшно, Даха. Давай родакам скажем, пока нас в заложники не взяли? – Олька явно пыталась соскочить с темы, которую сама же и завела.

– Ты что, Оль? Что скажем-то? Нам тут показалось, что соседи наши – ведьмы, а потом, что их в заложники зеки взяли? Так, например? А пойдем-ка, Олька, поближе подойдём. Поедим киш-мыш в кустах, рядом там, – я решительно двинулась в сторону кустов киш-мыша. Олька сопротивлялась поначалу, но под угрозой быть скинутой в пруд пошла.

Дом Кислявских был в нескольких метрах от нас. Мы тихо ели ягоду и посматривали на дом, как вдруг Олька взвизгнула и сильно сжала мне руку. Из окна дома на нас смотрел отец Олеси. Вид у него был жуткий: белое лицо, чёрные круги вокруг глаз, седые волосы. Взгляд раздражённый, как будто мы помешали ему спать. Посмотрев на нас, он резко задёрнул штору.

Мы ещё немного поели ягоду, чтобы не выглядеть странно, и пошли по дороге, вглубь дач, тихо переговариваясь.

– Даха, точно заложники. Ты видела его лицо? Надо идти к родакам, – Ольга гнула свою линию. Вид у неё до сих пор был перепуганный, по цвету лица она сильно походила на отца Олеси.

– Оля, ну что ты заладила: к родакам, к родакам. С чем мы пойдём-то? Нет, нам надо в дом Кислявских попасть, – моя субличность Эркюль Пуаро решительно была настроена на разоблачение преступников.

На том и порешили, хоть Олька и сопротивлялась знатно, но пруд решает многое. Действовать решили через Олесю, она в обед приходила к пруду. Вот её мы и ждали. Завели слабый разговор ни о чём, Олеся говорила с нами через губу. Выглядела она, кстати, тоже не очень – пожухшая, бледно-серая. Чтобы завлечь её ближе к краю пруда, мы рассказали, что глупые мальчишки притащили в наш пруд щуку, и она всех других рыб в пруду пожрала и теперь мучается там одна.

– Вон Олеся, она возле дерева сидит! Глянь только! – орала Олька-завлекалочка.

Олеся, конечно, повелась и аккуратно, чтобы не упасть, стала перемещаться к краю пруда. Но мы подстраховались на все случаи жизни – полили берег пруда водой, так что у Олеси не было шансов, и она упала в пруд. Визгов тоже не было – Олеся знала, вломят всем, и поэтому молча стояла в пруду, мокрая и злая. Пора действовать – решила я.

– Олеся, давай мы тебя до дома проводим и всё родакам объясним, пусть нас ругают, – предложила я.

– Пойдём, – буркнула Олеся и стала выбираться на сушу.

Шли к дому Кислявских молча, постепенно понимая, чем может закончиться эта история для нас. Отмечали всё новые подробности: грязные окна, поросший травой до груди огород, полные кусты несобранной дикой земляники и куча обуви при входе. К этому моменту стало потрясывать и меня, Олька же от страха уже легонько подвывала.

Вдруг Олеся остановилась, посмотрела на Ольку и сказала:

– Идите, сама разберусь, а то щас эта ссыкуха совсем завоет как зверь.

– Неа, Олеся, я пойду с тобой, а Олька пусть тут будет. Если чё, то побежит к родакам! – героически ответила я и выразительно, с намёком, посмотрела на Ольку. Всё-таки она была моей последней надеждой на спасение.

Дальше пошли вдвоём, слушая, как уже в голос воет Олька. Олеся шла обречённо, меня же пугала эта куча обуви при входе. «Изводят, ох, изводят они людей», – вспомнила я фразу Ольки и фото обуви из концлагерей.

В окне я увидела маму Олеси, которая быстро скрылась в глубине дома и вот уже открывала нам дверь. Лицо у неё было измождённое, как будто припорошённое чем-то, взгляд бегал от меня к Олесе, словно что-то скрывая. Она вышла во двор, не давая мне зайти в дом.

– Олесенька, доченька, что случилось?

– В пруд упала, мам, – лаконично ответила Олеся.

– Это мы виноваты, пригласили Олесю посмотреть щуку, а берег скользкий был, вот она и … – я не успела договорить, дверь открыл отец Олеси, весь то ли в муке, то ли ещё в чём.

– Доделывать надо комнату и идти к Кружковым, пока не стемнело, а не лясы точить! – злобно прокричал он.

– Да-да, идём, Петенька, – залепетала мама Олеси. – Всё, Олеся, иди переодевайся, потом поговорим, – строго обратилась к Олесе её мать. – А ты иди, всё бабке передам, – это уже мне.

Я пошла к рыдающей Ольке, развернула её и повела к пруду.

– Ремонт у них в доме, Оля, никаких ведьм и заложников. Просто ремонт, а ночуют они у Кружковых в начале поселка. Завтра мать Олеси бабке всё расскажет, готовься.

Оля громко засопела и стала сморкаться в платье, от жалости к себе и такой банальной тайне.

Кислявские продали дом в конце сезона задорого, предварительно отремонтировав его, да так, что все соседи обзавидовались. Мы с Олькой ещё пару лет встречались на дачах летом, а потом выросли вдруг.

Ледяной полдень

Дарья Журавлева

Дача – это всегда выходы в лес с дедушкой. Весной – за папоротником, летом – за ягодами и грибами, осенью – за листьями для укрывания кустов клубники. Зимы мы пропускали обычно – нет жизни на дачах зимой.

Я походы в лес любила, хоть и не подавала вида. Наоборот, ныла постоянно деду, что опять идти по жаре, комаров полно – кусают, клещей полно – ползают и прочее, прочее. Но дедушка, как упорный человек с крепкой психикой, всё равно вёл меня в горы (зачёркнуто) в лес.

Он брал с собой мачете – огромный клинок, тонкий и загнутый на конце. Перед выходом он всегда проверял его остроту, срубая пару кустиков возле пруда. Дедушка считал, что без мачете в лесу делать нечего – всё равно, что голым пойти.

Вот и сейчас, он уже всё порубал, и ждал меня на выходе с дачи. Время было довольно раннее для меня, где-то около десяти утра, но июльское солнце уже вовсю припекало. Я шла налегке, всё волок на себе дедушка, как зачинщик мероприятия. В детстве абсолютно не понимаешь ни чужой возраст, ни усталость – я была абсолютным эгоистом.

Дорога к лесу шла через дачи и была каменистой, острой. Из-за отсутствия дождей она вся выгорела, стала белой, как песок. Уже эта часть пути вымотала меня, но я не ныла, надеялась, что в лесу станет лучше. Дедушка тоже выглядел утомлённым, просто по советской привычке не подавал вида, крепко держал себя в руках.

Дачи находились на возвышенности, и к лесу вёл крутой спуск, перед которым мы остановились. Дедушка достал воду, сделал пару глотков, передал мне. Баклажка показалась мне наполненной частично. Обычно дедушка брал полную, чтобы освежиться в лесу.

– Дедушка, а баклажка пустая практически, – решила я сообщить ему.

– Да, знаю, забыл набрать. Вернёмся, может? – дед был озабочен.

– Неееее, деда, не пойду назад, давай сразу к роднику. Воды наберём и за грибами, – заныла я.

Он согласился и начал спуск в лес. Спуск резкий, и тоже каменистый. Шли аккуратно, переступая корни и острые камни. Пару раз я споткнулась, но легко удержалась на ногах. Благодаря спотыканию я заметила на склонах грузди. Как же я их обожала! Бабушка божественно их солила: остро, пряно, солёно и сочно-хрустко. Я могла съесть тысячи тонн их.

Ничего не сказав дедушке, я двинула в сторону добычи. Дальше я только срезала-складывала-срезала-складывала и радовалась каждому грибочку. Когда мне надоело, я отправилась искать дедушку: он был рядом, тоже собирал грузди. Я присела рядом, ожидая. Дед заметил меня чуть погодя, полез за баклажкой. И тут мы вспомнили, что баклажка-то пустая. Пить хотелось сильно.

Мы положили добычу в рюкзак и отправились к роднику. Путь до родника был недолгий, примерно минут двадцать. Но в июльский полдень лес давил жаркой влагой, в нос врывался неприятно горячий воздух, который пах грибами, прелыми прошлогодними листьями, и вырывался обратно раскалёнными.

Голова от жары и жажды разрывалась, пульсировала во всех частях. В глаза лезла взвесь, из-за чего они болели и чесались. Язык был настолько тяжёлым, что и говорить не получалось. Пот стекал по лицу, бокам и животу, казалось, что он уже разъедает кожу. Со временем тяжелым стало всё тело. Я с трудом передвигала ноги, ботинки весили тонну. Бесконечная усталость навалилась на меня, и чтобы дойти я решила двигаться не по тропинке, а сойти и идти рядом.

И, когда до родника оставалось минут десять, под ногами я почувствовала движение и выпад в мою сторону. Одновременно с этим дедушка схватил меня, и мы отпрыгнули в бок. Змея длиной чуть больше метра отползала в кусты. Я орала, прыгала из стороны в сторону и стряхивала с себя страх. Дедушка рыкнул, чтобы я замолчала – в лесу кричать нельзя. Я так резко захлопнула рот, что чуть не сломала челюсть. Страх и отвращение мне пришлось проглотить. Дедушка осмотрел меня, потом усадил нас на пенёк. Силы стремительно выливались из нас, как в чёрную дыру.

Жажда, жара, выброс адреналина…

– Надо идти к ручью, – тихо сказал дедушка. Он сжался, вдох-задержка-выдох, поднялся. Скинул рюкзак с грибами, подал мне руку.

– Я не могу, – заныла я. Сил встать не было. Меня стало мутить от жаркого воздуха и боли.

– Надо, – сказал дедушка, схватил меня за шкирку и поволок.

Я не могла сопротивляться, я просто шла. Правая нога – левая нога – правая нога – левая нога. Вдох – выдох – вдох – выдох. Я сосредоточилась на ходьбе и дыхании. Я знала: родник рядом, осталось немного. Мы вышли на полянку и пошли в угол, где всегда шумел родник. Но родника не было. Это была просто похожая полянка. Мы пошли не туда, не в ту сторону. Правая нога – левая нога – правая нога – левая нога. Вдох – выдох – вдох – выдох. Следующая полянка. Опять без родника. Мир сузился до глотка воды, до пульсирующей боли отчаяния. Дедушка медленно и настойчиво вёл меня на следующую полянку. Я тихо рыдала, переставляя ноги, тяжёло и надрывно дыша. Мне стало казаться, мы в лесу навсегда, это наша жаркая, обезвоженная, обессиленная, полная змей и клещей могила. Беспощадная к людям.

– Даченька!!! Даченька!!! Ручей, вода! – закричал дедушка.

Я взлетела, сил стало так много – дойти к воде, выжить. Родник бил ключом, я хлебала воду с ладошки. Это было так вкусно: ледяная вода со сладким привкусом. Прошло уже много лет, а я до сих пор ее помню, лучший вкус в моей жизни. Я пила воду, обливалась ей, смеялась. Дедушка сидел на земле и плакал.

Мы набрали полную баклажку и ведро. Пока шли к грибам, поливались водой и пили её вдоволь.

Грибов набрали мало в тот день. Бабушка ругалась, что из-за такого мизера пропустили обед. А мы просто выпили лучшую воду в своей жизни.

Дом на даче

Александра Косенок

Прежде дом любил долгие летние дни. Хозяин приезжал с семьёй – красавицей-женой с добрыми глазами и двумя сыновьями. Ребята с гиканием носились по участку. Хозяин ругал их, конечно, уважая спокойствие дома, построенного ещё дедом. Но ругал несильно, для порядка.

Дому нравились эти мальчишеские крики, игры, в чём-то даже жестокие.

Но больше нравился хозяин, с присутствием которого становилось уютно. Хозяин ласковой рукой прикасался к перилам, осматривал стены внутри и снаружи, разыскивал плесень и доблестно сражался с нею. Только после тщательного осмотра ставил на распахнутое окно приёмник и ловил единственную волну, чтоб веселее было работать на грядках.

Дому нравилась та музыка, что играла в приёмнике. Нравилось, как хозяин, переодевшись в вытянутые на коленях штаны и драную футболку, лез в криво сколоченный сарай за инструментами, рыкал на сыновей, чтоб помогли ему по хозяйству.

Часы работы на огороде сменялись наспех сооружённым обедом из бутербродов и крепкого чая. Хозяин сидел на ступенях дома, задумчиво смотрел вдаль, курил дурно пахнущие папиросы, окурки складывая в жестяную банку из-под кофе.

Как же ругалась его жена за эту банку! Считала, будто от банки пропахло крыльцо и стены, да и весь дом. Хозяин отмахивался, не прекращая курить. Дому не нравился запах и дым. Но нравились эти молчаливые минуты спокойствия – за них дом готов был терпеть прочие неудобства.

Дом чувствовал родство с хозяином. Когда хозяин сам был ребёнком, у дома был один этаж без крыльца. Когда хозяин вырос и завёл семью, появился второй этаж. К дому провели электричество и газ. Деятельный хозяин, называвший дом ласково «дачей», на участке построил ещё и маленькую баню. Ох, как ругался хозяин со своей матерью, выгрызая метры из будущих посадок картофеля! Но вот, добился своего.

С баней к хозяину стали чаще приезжать гости. Дом любил те вечера – затопленная баня, распаренные мужики, ровесники хозяина, смеющиеся жены, бегающие вокруг дети. Даже зимой они умудрялись приезжать, парились, жгли электричество, пели под гитару, сидя на улице в огромных ватниках или в жарко натопленных комнатах.

Постепенно хозяин посветлел головой, сгорбился, стал реже приезжать, не так строго осматривал дом внутри и снаружи и теперь только в очках. Но курил, иногда прерывая курение сухим кашлем. Только наблюдая за хозяином, дом понял, что и сам стареет. Ступени лестницы, ещё недавно новой, сухо скрипели, в оконные щели задували ветра, в дожди внутри дома капала вода.

Сменились вечера. Исчезла куда-то гитара. Баню стали топить сыновья хозяина. За домом они следить не умели, да и не хотели. Друзья их вели себя иначе: орали непристойные песни, напивались так, что не могли подняться на второй этаж по крутым ступеням. Дом скрипел от натуги, выражая недовольство, хлопал тяжёлой дверью, мстил за безбожно распахнутые окна и мечтал, что хозяин вернётся и наведёт порядок.