Попаданка в 1812: Выжить и выстоять

Снова окинула взглядом сожжённую усадьбу, вслушиваясь в тишину. Она мне не нравилась. Я ей больше не доверяла.

– Спиридоновна, где огород? – спросила, жалея, что нет никакого бинокля. Или хотя бы подзорной трубы, раз уж мы в девятнадцатом веке.

– Вона там, перед рекой, – Агриппина махнула рукой влево. – Видите, теплица сверкает?

Действительно, вдалеке солнечные лучи отражались от чего-то стеклянного.

– Теплица – это хорошо, – в последний раз проходясь взглядом по окрестностям, проговорила я. А вот что идти придётся по открытому пространству – плохо.

Местность вокруг была холмистой. И с любого пригорка мы будем видны как на ладони.

Однако особого выбора у нас не было. Не идти же назад с пустыми руками лишь потому, что барышня испугалась тишины.

– Старайтесь не шуметь, они могут быть недалеко, – попросила я свою команду, прежде чем двинуться к усадьбе.

Впрочем, предупреждение было излишним. Женщины сохраняли траурное молчание. Не у одной меня сожжённые дома вызывали тоску. К счастью, мы обойдём их слева. Бродить среди пепла – то ещё удовольствие.

Вдоль усадьбы вела нахоженная тропинка. По ней можно было идти по двое, но мы выстроились гуськом. Каждая из женщин боялась, что другая захочет заговорить с ней, нарушая внутренний диалог. Они прощались – с домом, с прошлым, с родными.

Здесь не было места посторонним разговорам.

Раздумывая об этом, я не сразу заметила отсутствие Мари. Девочка не держала меня за руку, хотя прежде не отходила ни на шаг. И даже по пути сюда, собирая цветы, постоянно подходила ко мне и касалась, словно моё присутствие давало ей чувство безопасности.

И вдруг она исчезла.

Я резко остановилась. Идущая следом Спиридоновна, не заметив, врезалась мне в спину.

– Что такое, Катерина Пална? Хранцузы? – испуганно вскинулась она.

– Маша пропала, – выдохнула я и двинулась назад по тропинке.

Как только обошла остановившихся в недоумении Марфу и Прасковью, едва не расплакалась от облегчения.

Маруся шла за нами и вела за собой свою маленькую компанию. Кококая своим тонким голоском, она изображала пальцами сыплющееся зерно. Петух доверчиво следовал за девочкой, а куры – за ним.

– Маша, – я подошла к ней и присела.

Птицы тут же отошли, соблюдая дистанцию. Я не вызывала у них того же доверия.

– Пожалуйста, не отходи от меня. Здесь может быть небезопасно.

Мари набрала воздуха, чтобы ответить, но перевела взгляд на женщин, ожидающих в нескольких шагах, и кивнула. Я почти физически чувствовала огорчение малявки, сумевшей приручить птичью стаю и лишённой возможности поделиться этим.

– Ты очень смелая девочка и сильная. Петух признал тебя вожаком, потому и пошёл за тобой, – я попыталась немного смягчить её разочарование.

Она молча ухватилась за мою руку. Спустя несколько шагов бросила печальный взгляд назад. Птицы выдерживали дистанцию, однако двигались следом.

Малявка просияла, бросая на меня довольный взгляд и безмолвно спрашивая, мол, ты это видишь?

– Ты укротительница петухов! – восхитилась я, вызывая у Мари ещё большую радость.

Теперь она постоянно оборачивалась, чтобы проверить, идут ли птицы следом. Они порядком отстали, однако следовали за нами, не выпуская из виду.

Наконец мы миновали усадьбу и вышли на пологий берег реки. Водная гладь искрилась солнечными зайчиками. На поверхность выскакивали, играясь, рыбёшки. Длинноногий аист стоял на мелководье, поджидая добычу.

Казалось, ничто в мире не знает, что идёт война, гибнут люди, дети остаются сиротами. Природу не интересовали человеческие дрязги, она оставалась спокойной и безмятежной.

Ружейный выстрел в тишине раздался как гром среди ясного неба. Он нарушил идиллию. Аист взмыл вверх, резко взмахивая крыльями. Мари вскрикнула. Я рефлекторно присела, увлекая её за собой. Напуганные женщины последовали моему примеру.

Мы застыли в траве, слишком короткой, чтобы скрыть нас от стрелка, если он смотрит с пригорка в нашу сторону. Однако другого укрытия всё равно не было.

Я легла на землю, жестом призывая своих спутниц сделать то же самое. Помчались секунды, отбиваемые заполошными ударами сердца. Сбившееся дыхание казалось слишком громким в наступившей тишине и мешало прислушиваться.

Секунды сменялись минутами, а те собирались в десятки. Напряжение постепенно слабело, вызывая желание узнать, что происходит.

Я приподнялась и осмотрелась. За лесом в небо устремлялся густой столб дыма. Больше ничего не было видно.

– Ну что? – шёпотом поинтересовалась Спиридоновна. – Есть хранцузы али нету? Поясницу прихватило у меня, ещё чуток полежу, так и не встану.

Её слова заставили меня решиться. Лежать тут дальше было бессмысленно – есть поблизости французы или нет. Нам нужно укрытие понадёжнее.

Ближе всего находилась та самая теплица, к которой мы шли. Только вблизи стало видно, что стеклянные стены разбиты пулями. Осталось лишь деревянное основание с небольшими осколками, которые и бликовали на солнце.

Но даже такое укрытие было лучше, чем ничего. Внутри темнели растения, среди которых наши фигуры станут не так заметны.

– Кажется, всё тихо, – прошептала я. – Но нам лучше перейти в теплицу. На счёт «три» дружно встаём и бежим к ней. Один, два, три!

Я вскочила и бросилась через луг, увлекая за собой Мари.

Глава 8

Малявка не успевала, ноги путались в траве. Пришлось подхватить её на руки. Из-за сбившегося дыхания и стучавшей в висках крови я ничего не слышала. Не знала, что с другими.

Рванула на себя дверь, прыснувшую под ноги осколками. Забежала под стеклянный свод – запыхавшаяся, с ребёнком на руках – и лишь тогда обернулась. Растянувшись длинной цепочкой, женщины спешили к нам. Прасковья отстала от меня на десяток шагов, Марфа настолько же от неё. А Спиридоновна, пыхтя и отдуваясь, зашла в теплицу через несколько минут.

Бухнулась на скамеечку у распахнутой двери и выдохнула:

– Старая я ужо от хранцузов этих бегать. Пускай стреляют, коли хотят.

Агриппина была права. Если бы стрелок хотел, он легко мог убить нас по очереди. Так что он либо не желал стрелять в нас, либо вообще не видел. Я не умела определять расстояние по выстрелу. Тем более из ружей и пистолетов девятнадцатого века.

Думаю, выстрел был связан с тем дымом за лесом. Скорее всего, я зря заставила своих спутниц лежать в траве, а затем бежать через луг. Однако в нашей ситуации лучше перестраховаться с безопасностью, чем угодить в лапы наполеоновских солдат.

В Васильевском они уже доказали, что способны на любые зверства. Убивая женщин и детей, французы продемонстрировали полное отсутствие человечности. С такими нельзя договориться, их бесполезно молить о пощаде. Они хуже зверей, потому что те убивают из-за голода, а этим – просто нравится убивать.

Женщины испуганно мялись, хрупая стеклом под ногами. И с надеждой смотрели на меня. Ведь я единственная из них, кто не растерялся, услышав выстрел.

Мне хотелось их успокоить.

– Возможно, стреляли за лесом. Я видела дым. Не знаете, что там находится?

– Так это, – у Марфы расшились глаза, – обитель тама Святого Димитрия. Неужто матушек пожгли?

Женщина ахнула, прикрыв ладонью рот.

Спиридоновна широко перекрестилась.

– Ироды они и есть, ничего святого у энтих хранцузов, – и зашептала молитвы.

– Город там, Дорогобуж, – вставила Прасковья. – Может, и не монастырь горит.

– Город не видно отсель, что ты выдумала.

Оставив их гадать, что могли сжечь хранцузские ироды, я принялась осматривать теплицу.

Она была довольно большой и основательно сделанной. Конструкция держалась на восьми брёвнах, врытых глубоко в землю. К ним крепились длинные жерди, а на них – рамы со стёклами.

Правда, уцелел лишь стеклянный свод, не иначе – чудом.

Вдоль стены, смотревшей на реку, где была солнечная сторона, шёл ряд томатов. Тяжёлые красные плоды на привязанных к столбикам стеблях чередовались с зеленоватыми. Помидорам я обрадовалась как родным. Наедимся вдоволь, ещё и через недельку вернуться можно за добавкой.

Напротив росли перцы и баклажаны. И, кажется, в дальнем углу я разглядела зелёные пупырки огурцов. Над ними разместились полки, уставленные горшками. От них шёл пряный запах трав.

Представляю, как красиво и аккуратно было здесь несколько дней назад. Кто-то явно увлекался выращиванием овощей и специй.

Однако сейчас в теплице царил хаос. Всё было засыпано стеклянным крошевом, меж которого встречались крупные осколки с острыми краями, перемежаясь с черепками разбитых горшков. Часть растений, срезанная пулями или стеклом, печально лежала на земле.

И всё же у нас получится собрать неплохой урожай. Наша вылазка не была бесполезной. И даже если у Евсея с ребятами не удастся охота, пустую кашу сегодня есть не придётся.

Я потянулась за сочным розовым помидором, маняще свисающим с ветки рядом со мной. И поняла, что складывать овощи не во что. Корзины женщины бросили на лугу. Когда раздался выстрел, все слишком перепугались, чтобы беспокоиться о том, куда собирать урожай.

Значит, кому-то придётся вернуться и забрать их.

Я сорвала помидор, обтёрла подолом, думая, что вряд ли это сделает его чище. Затем разломила пополам. По пальцам потёк сок, распространяя вокруг запах спелого томата.

– Держи, – протянула половинку малявке.

Она охотно взяла и сразу откусила, втягивая губами сок, чтобы не растёкся. Я последовала её примеру.

– Стойте, барышня! Не ешьте это! – испуганно взвизгнула Спиридоновна.

– Почему? – я оглядела свою половину томата.

Выглядела она весьма аппетитной. Однако лица крестьянок были испуганными. Казалось, они за малым не решаются вырвать помидор у меня из руки.

– Что не так? – удивилась. – Я его обтёрла.

Может, им не нравится, что сама немытое ем и ребёнку дала?

Прасковья с Марфой сразу опустили взгляды в пол. И только осмелевшая Спиридоновна высказалась.

– Ядовитые это плоды и греховные, нельзя их вкушать, – она была очень серьёзна.

Наверное, поэтому я не рассмеялась. Ладно, ядовитые. Томат относится к паслёновым. В этом семействе почти все содержат свою долю ядовитых веществ. Правда, от картофеля или помидоров максимум, что может случиться – это пищевое расстройство. И то, помидоры придётся есть зелёными, а картошку – сырой и вместе с кожурой.

Конечно, если вы не аллергик, тут уже другая история.

Кстати, об истории. Я читала, что в России поначалу сильно сопротивлялись посадке картофеля. А Пётр I очень хотел внедрить его в рацион своих подданных и заставлял засаживать поля.

Когда картофель отцветал, на стеблях появлялись ягоды. Их собирали и ели, не зная, что они ядовиты. О том, что съедобен клубень, крестьяне сообразили не сразу, а просвещать на этот счёт жителей империи Пётр I, видимо, не догадался.

В общем, хотел как лучше, а получилось как всегда, выражаясь словами одного политика.

– И почему же помидоры греховные? – задала я главный вопрос, не спеша откусывать.

Мари тоже заинтересовалась дискуссией и перестала есть свою половину.

– Потому как Ева сорвала этот плод с древа великого, вкусила сама и дала вкусить супругу своему Адаму, – Спиридоновна вещала как заправский пастырь на воскресной службе.

Однако меня смутил один момент.

– Ева ж яблоко сорвала, а это томат, – поправила я.

– Одно и то же это, греховный плод, – Агриппина насупилась, но стояла на своём.

– В смысле одно и то же? – я поразилась такому поверхностному знанию ботаники. – Они вообще из разных семейств. Яблоки растут на яблоне, которая – дерево. А это…

Я окинула взглядом помидорный ряд, подбирая название. Не кустарник, не лиана. Вот как его назвать?

– В общем, совсем не дерево! – закончила, продемонстрировав тоже не самое отличное знание ботаники.

Спиридоновна надулась, но промолчала. Кажется, её аргументы закончились. Поэтому я наконец откусила сочную мякоть и тихонько промычала от удовольствия. Ещё бы соли…

– Скажите-ка мне, Агриппина Спиридоновна, кто этой теплицей занимался?

– Будто вы не знаете, барышня, – обиженно фыркнула она.

– Я по-прежнему ничего не помню. Как очнулась вчера в сарае, так словно заново жизнь начала. Пожалуйста, делайте на это скидку.

– Вы придумали теплицу эту, Катерина Павловна, – ответила вместо Спиридоновны Прасковья. – Сами тут и возились. Мы вам только воды таскали на полив, да полоть иногда помогали.

– А что я после делала с этими плодами?

– Кушали вы их, – снова ответила Прасковья. – И вы, и батюшка ваш, царствие ему небесное, и гости, коли приезжали.

Я посмотрела на Спиридоновну, укоризненно подняв брови.

– Вы ж не помните ничего, сами сказали, – насупилась она. – Вот я и думала наставить вас на путь истинный, пока не поздно.

– Спасибо за желание помочь, – улыбнулась я.

На Спиридоновну даже не сердилась, хотя она и попыталась схитрить, воспользовавшись моей потерей памяти. Она не виновата, что родилась человеком ограниченным и при этом упрямым. Да и верит она искренне. И меня пытается на путь истинный вернуть.

Однако помидоры я люблю, греховные они или нет. И Агриппине придётся с этим смириться.

– Прасковья, Марфа, сходите, пожалуйста, за корзинами, будем урожай собирать.

– А коли там хранцуз палить опять начнёт? – Спиридоновна никак не могла оставить свою жажду противоречия.

Женщины повернулись ко мне с немым вопросом на лицах, готовые испугаться, но подчиниться приказу.

– Если бы нас хотели застрелить, нас бы застрелили. По очереди, когда мы бежали к теплице. Я думаю, что вы правы, и стреляли за лесом, в монастыре или в городе, не знаю. Но точно не здесь.

Женщины согласно кивнули, однако покидали теплицу с опаской. Но не может же барышня сама выполнять всю работу. К тому же я хотела поговорить с Агриппиной наедине.

– Спиридоновна.

– Ась? – она сосредоточенно рассматривала томатный ряд.

Но при звуке своего имени встрепенулась и отвела взгляд. Кажется, кто-то надумал под шумок сорвать запретный плод.

– Вот скажите мне, прежде, до потери памяти, когда я была самой собой, как бы поступила, если бы кто-то из прислуги стал оспаривать мои решения, науськивать против меня других крестьян, обманывать, пользуясь моим нездоровьем… – сделала долгую паузу, чтобы Спиридоновна поняла, о ком именно говорю. – Чтобы прежняя Катерина Павловна сделала с таким человеком?

Лицо Агриппины вытянулось и побледнело. Она вскочила со скамеечки, чтобы тут же бухнуться мне в ноги. Захрустели стёкла у неё под коленями. Однако Спиридоновна этого даже не заметила. Я испуганно ахнула, думая, что переборщила.

– Барышня, миленькая, прости дуру старую, бес меня попутал! – она обхватила мои ноги с явным намерением поцеловать носки туфель.

Я от испуга отшатнулась и чуть не упала. Маруся смотрела на эту сцену расширенными глазами, готовясь заплакать. Малявка тоже перепугалась экспрессивности пожилой женщины.

– Сама не знаю, что на меня нашло. Будто нашёптывал кто поперечничать вам.

Спиридоновна тянула ко мне руки. И я сделала ещё шаг назад, чтобы она точно не дотянулась.

– Вы так и не ответили, что бы сделала прежняя Катерина Павловна?

Агриппина вздохнула и, будто ныряя в прорубь, призналась:

– Велели б высечь. Десяток плетей, а то и два, чтоб неповадно было.

– Спасибо за ответ, Агриппина Спиридоновна. Я хочу, чтобы вы помнили об этом, когда в следующий раз начнёте мне поперечничать. Память может вернуться в любой момент, и я стану прежней. И буду делать то, что делала прежде. Это понятно?

Спиридоновна покаянно склонила голову. Однако молчала.

– Я не слышу ответа, – произнесла жёстко.

Лучше разобраться с этим раз и навсегда. Пряник я уже пробовала, значит, пора перейти к кнуту. В аллегорическом смысле. Разумеется, пороть я никого не собиралась.

– Да, Катерина Паловна, я вас поняла. Услышала и запомнила на весь век.

Я только надеялась, что «весь век» продлится достаточно долго.

– Ну тогда поднимайтесь, и давайте начнём уже наконец собирать урожай.

Я приподняла подол, собрала в узел и пошла вдоль томатного ряда. Малявка снова схватила меня за край одежды и крепко держалась, всё ещё напуганная выходкой Спиридоновны. Девочка мелко дрожала, не поднимая взгляда.

– Маруся, помогай мне. Без твоей помощи я не справлюсь. У меня только одна рука свободная, а нужно две. Вот смотри, берёшь томат правой ручкой, левой придерживаешь веточку, поворачиваешь и хоп! – я сюсюкала и преувеличенно обрадовалась, когда помидор оказался у меня в руке. Что угодно, лишь бы отвлечь её и переключить.

А Спиридоновну хотелось стукнуть посильнее. Или себя за то, что решила взять её с собой. Ребёнок только-только начал отходить от потрясения. И тут опять.

К счастью, сбор томатов в мой подол увлёк Мари. Она перестала хвататься за меня и использовала обе руки. Я только держала импровизированный мешок, пока не вернулись женщины с корзинами.

Глава 9

В теплице удалось наполнить целую корзину. Томаты, перцы, баклажаны… Я уже чувствовала вкус рагу во рту. Не хватало только моркови и картофеля. Если его тут сажают. Мало ли, после помидоров уже не удивлюсь.

– Спиридоновна, – окликнула я, когда выходили из теплицы. – Картошку мы сажаем?

– Сажаем, – вздохнула она.

– И никто не потравился? – я делано изумилась.

– Никто, барышня, – Агриппина сделалась мрачной и громко пыхтела. Однако больше не стремилась читать лекции о пользе и вреде овощей.

– Тогда идём, выкопаем немного в рагу.

– Врагу? – ахнула Марфа, недопоняв.

– В рагу, – раздельно произнесла я. – Блюдо так называется, я раньше не готовила?

Все трое медленно покачали головами, удивлённо глядя на меня.

– Я вообще готовила? – уточнила.

– А зачем? – искренне удивилась Спиридоновна. – На то кухарка есть.

– Была, – мрачно поправила Прасковья и тяжело вздохнула.

– Да и батюшка ваш поваров столичных на пробу выписывал, то хранцуза, то немца, – добавила Марфа.

– Ещё гличанин был, – вспомнила Спиридоновна. – Токмо и с месяц не продержался.

Все трое засмеялись воспоминаниям. А потом пояснили для меня.

– Тако хрючево на стол подавал, что барин не сдержался, вытолкал взашей.

– Да, батюшка ваш, Павел Лексеич, коли что не по его, скорый на расправу был.

– Был, – вздохнула Прасковья, добавляя: – Царствие ему небесное.

Пока мы шли от теплицы к открытым грядкам, женщины вспоминали прошлую, мирную жизнь. Отдельными фрагментами, зарисовками, смешными и грустными. Однако я понемногу узнавала о себе, то есть Катерине Павловне Повалишиной, её отце, усадебном укладе.

Мне нравились их рассказы. И Васильевское нравилось. Прежнее, до набега мародёров. Я вдруг поняла, что с радостью сменила бы свою пятидневку с вечными авралами, дедлайнами и стрессом на мирную жизнь русской усадьбы.

Хотя скучала бы по благам цивилизации. Тут с ними не особо. Не изобрели пока. Пришлось бы подождать, лет так двести…

На краю картофельного поля лежали оставленные вилы. Марфа со сноровкой схватила их, воткнула в землю и наступила ногой.

Земля в Васильевском была хорошая, тёмная, жирная. И картофель уродился ей под стать – с трёх кустов мы собрали половину корзины. Я велела на этом остановиться. В нашем случае жадность недопустима – не донесём.

Ещё десяток морковин да луковиц – и почти полная набралась.

Вроде много, но, если подумать, на двадцать с лишним человек берём. Что эти две корзины на всех? День, максимум два. Потом снова идти придётся.

К счастью, урожай обещал быть хорошим. Недели через три можно собирать. Если ещё что не случится.

Третью корзину мы заполнили свёклой, репой и редькой. Я к этим овощам относилась спокойно, а репку вообще встречала только в сказке.

Однако остальные считали иначе. Прасковья, вытащив очередной клубень, обтёрла его подолом и протянула Мари.

– Попробуй репку, детонька, сладкая, – протянула она.

Маша привычно уткнулась лицом в моё платье.

– Давайте мне, спасибо, – пришлось забрать репку самой.

Внешне она была похожа на картофель, только в форме приплюснутого на полюсах шара. А сверху ботва, напоминающая листья салата. Я оторвала листья и корешки, ещё раз протёрла.

Её бы вымыть сначала. Но для этого придётся спуститься на берег реки или дойти до колодца на территории усадьбы. Оба варианта я отмела и положила репку в карман – до лучших времён.

– Мне в детстве мама рассказывала сказку про репку, – сообщила я Маше, позабыв, что у Катерины Павловны было другое детство. – Хочешь, тебе расскажу?

Мари, не отрывая лица от моего подола, кивнула. Я улыбнулась. Предсказуемый ответ, сказки все любят.

– Жили-были старик со старухой у самого синего моря, – слова царапнули слух, словно я что-то напутала.

Однако я не могла спутать, в этой сказке точно действовала пара стариков, их внучка и домашние питомцы. Поэтому продолжила рассказ.

– Посадили они репку. Выросла репка большая-пребольшая.

В какой-то момент к слушателям добавились Прасковья с Марфой, а за ними и Спиридоновна. Когда персонажи, ухватившись друг за друга, наконец вытащили репку, Агриппина покачала головой и с восхищением заметила:

– Ну вы, барышня, и мастерица придумывать. Да так складно у вас выходит.

– А про капусту сочинить можете? – спросила Прасковья, которая забывшись, так и держала кочан в руках.

А я поняла, что тоже забылась. Это для меня сказка была русская народная, что являлось синонимом древности. Возможно, фольклористы услышали и записали её позже наполеоновского нашествия. И в Васильевском такой истории ещё не слышали.

Я коснулась лица кончиками пальцев, ощущая неприятную шероховатость рубца. Пока на него можно списывать любые странности в поведении. Однако я не должна расслабляться. Опасность для меня исходит не только от французских солдат. Если повалишинские крестьяне узнают, что я не их хозяйка, как они отреагируют?

Этого я не могла предугадать. И не хотела.

А то сон окончательно превратится в кошмар.

– Про капусту можно эту же рассказывать, – улыбнулась я Прасковье. – Вообще любой овощ подставить – смысл не изменится.

Маша нащупала репку у меня в кармане и потянула наружу. После сказки её лицо прояснилось. История сделала своё дело – отвлекла ребёнка и перенаправила эмоции в другое русло.

Я наблюдала, как Мари хрустит сочным корнеплодом, и думала, ничего страшного, что не вымыла. Главное, малышка довольна.

Наполнив корзины, мы присели отдохнуть. Хотелось пить, но воды с собой захватить никто не догадался. Да и набрать её было не во что. Прасковья порывалась поискать сосуд среди руин, но я остановила. Потом вкус гари с губ долго не смоется.

– Помидоры сочные, – сообщила им, – сразу и жажду утолим, и перекусим.

Маша вскочила и потянулась к корзине. Сначала принесла мне, затем взяла для себя. Прасковья с Марфой тоже не стали сопротивляться. Раз барышня разрешает овощи из хозяйской теплицы есть, чего б не угоститься.

Зато на лице Спиридоновны отражалась внутренняя борьба. Она ведь громогласно вещала, что это греховные плоды. И кто их съест, отправится прямиком в ад. Забрать обратно слова она не могла, а может, действительно верила в них. Однако жажда её мучила наравне с нами.

Вопрос решила Мари. Она снова встала, выбрала томат посочнее и отнесла Агриппине.

– Ты ж моё дитятко, – расчувствовалась Спиридоновна. – Благодарствую.

И больше ни на что не отвлекаясь, вгрызлась в сочную мякоть. Я наблюдала за лицом Агрипины. За тем, как на нём сменяются эмоции. И поняла, что статус греховного плода с томатов снят навсегда.

Отвлёкшись, я не сразу заметила, что Мари осторожно тянет меня за рукав.

– Что, маленькая? – спросила, тут же прикусывая язык. – В кустики хочешь? Пойдём, отведу.

Другую причину для отхода я быстро не придумала. Надеюсь, Маша не слишком смутилась, что я озвучила это вслух.

До ближайших кустиков было шагов пятьдесят. Мы прошли их в молчании, затем я наклонилась к девочке.

– Что такое? – прошептала.

– Tu as bien compris. Je dois aller aux toilettes3, – ответила она так же шёпотом.

– Малышка, я не знаю французского, – вздохнула я. – Может, ты попробуешь показать мне, чего хочешь?

– Je veux faire pipi4, – сообщила она с таким видом, будто я была совсем дремучей. Впрочем, именно такой я себя и чувствовала. Хотя слово «пипи» показалось мне смутно знакомым.

Решив, не ждать, когда я догадаюсь, малявка спустила штанишки и присела у розового куста.

Точно! «Пипи». Удобное слово, сразу всё понятно. Ну если знаешь, о чём речь, конечно. Или имеешь опыт общения с маленькими детьми.