Курсант Империи - 12

Дмитрий Коровников

Курсант Империи - 12

Глава 1

Дверь закрылась за спиной Асклепии с пневматическим вздохом — равнодушным, каким вздыхает механизм, которому безразлично, спасаешь ты свою жизнь или бежишь за молоком.

Маленькая девушка-андроид рванула через передний салон.

Ноги стучали по ребристому покрытию, халат развевался, аварийные огни лили тусклый оранжевый свет. Откидные сиденья были сложены, проходы пусты — бежать оказалось легко, если не считать того, что бежать особо было некуда.

Дверь в рубку оказалась открыта. Слава инженерам, которые проектировали «Фемиду» и не озаботились автоматическими блокировками.

Асклепия влетела внутрь, развернулась — и увидела, как дверь из среднего салона распахивается.

На пороге стоял капитан Зима. Ключ в правой руке. Глаза — две раскалённые точки в побелевшем лице. Он её увидел.

— Стой, чёртова кукла!

Асклепия пискнула. Звук вышел тонкий, жалобный, абсолютно не подобающий медицинскому андроиду, — но программа эмоциональной имитации не спрашивала, что подобает: страх был страхом, пусть и цифровым.

Она ударила по панели закрытия. Дверь рубки поехала — медленно, издевательски медленно, и сомкнулась перед самым носом Зимы. Щёлкнул замок.

Пальцы андроида уже работали. Кодовая панель открылась перед внутренним сканером, как медицинская карта перед диагностом. Срочно перешифровать. Новый код. Ещё один. Программа решифрования, запущенная на ходу, меняла комбинацию каждые пять секунд — создавала головоломку, ответ на которую устаревал быстрее, чем его можно было набрать.

Снаружи раздался тихий писк идентификационного браслета — Зима пытался обнулить код капитанским допуском. Пауза. Снова писк. Отказ. И ещё раз.

— Открывай! — глухо, сквозь металл.

Комбинация уже сменилась. Браслет пискнул — отказ. Комбинация сменилась снова.

Зима зарычал, и первый удар ключа обрушился на дверь. Лязг прокатился по рубке. Второй удар, третий. Дверь держала. Замок послушно менял коды. Асклепия позволила себе усмешку — маленькую, но заслуженную.

Теперь нужно было выбраться из кабины.

Она скользнула в кресло пилота. Приборная панель «Фемиды» приветливо светилась — все системы оставались в открытом режиме, Зима не удосужился заблокировать доступ.

Боковые окна. Аварийный сброс панелей. Асклепия отыскала раздел «аварийная эвакуация кабины», подраздел: «сброс боковых панелей остекления», и нажала.

Экран вспыхнул красным: «Функция недоступна. Модификация корпуса: боковое остекление заменено на сплошную обшивку. См. техпаспорт, ред. 14.»

Четырнадцать редакций. Этот корабль перекраивали минимум четырнадцать раз — и окна давно стали стенами, а функция осталась в меню призраком, которого некому было упокоить.

За дверью скрежет изменил характер. Не удары — а методичное ковыряние. Зима взялся за замок-блокатор, окручивая винт за винтом, с упорством человека, который знает каждую гайку своего корабля.

— Разберу на запчасти сначала дверь — потом тебя! — голос его звучал сквозь металл хрипло. — Слышишь? Каждый проводок вытащу и узлом завяжу!

Ужас — тот, который андроиду положено только имитировать, — захлестнул девушку по-настоящему. Асклепия заскулила тонко, по-щенячьи, и принялась жать на кнопки — все подряд, без разбора. Вентиляция взвыла на максимум, внешнее освещение погасло, на экране промелькнула схема топливных магистралей — ничего, ничего, ничего полезного.

Замок захрустел. Дверь дёрнулась. В щели показался кончик ключа — Зима ковырял пневматический привод, и створка поддавалась.

— Убери руки с панели, гадина!

Щель росла. Полсантиметра. Сантиметр. Рука Зимы протиснулась внутрь.

Асклепия отшатнулась и метнулась обратно к экрану. Глаза её бегали по индикаторам — и вдруг замерли.

Красный сигнал. Левый нижний угол. Мигающий.

«ВНИМАНИЕ. СИСТЕМА АВТОМАТИЧЕСКОГО КАТАПУЛЬТИРОВАНИЯ ПИЛОТСКОГО КРЕСЛА АКТИВИРОВАНА. ПРИСТЕГНИТЕСЬ. НЕОБХОДИМО ПОКИНУТЬ КАБИНУ.»

Асклепия прочитала. Прочитала ещё раз. И к горлу — к тому месту, где у людей горло, а у неё — акустический модулятор — подкатило такое облегчение, что захотелось плакать. А она умела плакать.

Вот как нужно покидать кабину.

Она плюхнулась в кресло. Ремни — четырёхточечные — защёлкнулись с усердием, достойным лучшего применения: кресло было рассчитано на взрослого мужчину, и ремни стянулись до предела, но всё равно болтались на ней, как парадный мундир на новобранце.

Створка дверей разъехалась — на ладонь, на две. В щель протиснулась рука Зимы, за ней плечо, за плечом побагровевшее лицо капитана.

— Ты!.. — он увидел пристёгнутую Асклепию, глаза его перескочили к экрану, к красному сигналу, и в них вспыхнуло понимание — на мгновение позже, чем нужно.

Асклепия откинула предохранительную скобу рычага.

— Извините, капитан, — сказала она. — И прощайте!

И дёрнула.

Пиропатроны отстрелили панель потолка — взрыв не огненный, а механический, оглушительный, — и кресло рванулось вверх с таким ускорением, что у живого человека потемнело бы в глазах. Асклепия не была живым человеком — но крик, вырвавшийся из её динамика, был абсолютно человеческим.

Свет. Воздух. Гулкий простор причальной галереи обрушился разом. Кресло взмыло над «Фемидой», маневровые двигатели чихнули, выровнялись и понесли конструкцию по пологой дуге к пирсу, оставляя за собой дымный хвост и дыру в крыше кабины, из которой торчала голова капитана Зимы, размахивающего ключом.

Полминуты полёта. Маневровые отработали штатно, кресло клюнуло носом и встало на пирсе — между контейнером с маркировкой «Хрупкое» и тележкой, на которой дремал грузчик.

Грузчик проснулся. Посмотрел на кресло. На маленькую девушку в кресле. На дымящуюся дыру в крыше транспортника. Перевернулся на другой бок и закрыл глаза. За свою карьеру он видал и не такое.

Прохожие у ограждения притормозили — двое портовых в комбинезонах. Один присвистнул, второй молча снял кепку. А из дыры в потолке «Фемиды» продолжал доноситься голос капитана Зимы — такой плотности ненормативной лексики на единицу времени Асклепия не фиксировала даже в штрафном батальоне.

Она отстегнула ремни и выбралась из кресла. Вид у неё был такой, словно её выстрелили из пушки. Что, собственно, и произошло.

— Простите, господа, — обратилась она к прохожим, одёрнув халат. — Вы не видели шестьдесят солдат в военных комбинезонах? Бандитского вида?

Коренастый портовый оглядел её с ног до головы, потом кресло, потом ругающегося Зиму.

— Шестьдесят? — переспросил он. — Нет. И одного бы хватило.

Пошёл дальше. Второй — за ним, не оглядываясь.

Асклепия обернулась к «Фемиде» — и замерла. Зима выбирался из дыры в потолке. Кряхтя, цепляясь ключом за рваные края обшивки. Спрыгнул на ящики у причальной стойки — тяжело, неуклюже, — и, прихрамывая, побежал к ней.

Асклепия взвизгнула и бросилась прочь — вглубь станции, в гущу улиц и огней.

Погоня по «Коложвару» — зрелище, к которому местная публика была подготовлена всей историей этой станции. Здесь гонялись друг за другом ежедневно: мужья за жёнами, кредиторы за должниками, должники за здравым смыслом. Мужчина с разводным ключом, преследующий девушку-андроида в медицинском халате, даже не заслуживал ставки в тотализаторе.

Асклепия была маленькой, лёгкой и юркой. Зима — настырным, злым и прихрамывающим. Арифметика благоволила андроиду, но Зима знал станцию, а Асклепия — нет.

Она нырнула в толпу у входа в «Будапешт-Экспресс» — протиснулась между грузчиками, поднырнула под руку официанта с подносом. За спиной раздался грохот: Зима врезался в того же официанта, поднос взлетел, стаканы рассыпались, мадьярская брань взвилась к потолку. Зима, не останавливаясь, перепрыгнул через осколки.

— Стой, проклятая кукла!

Асклепия вильнула в переулок — тупик. Метнулась назад, мимо лавки с фруктами, мимо окна, за которым двое резались в карты. Выскочила на параллельную улицу.

Компания у входа в кабак проводила её глазами — лениво, без интереса.

— Мужик, — крикнул кто-то Зиме, когда тот пронёсся следом, — ты ей хоть цветы купи для начала!

Хохот. Зима даже не огрызнулся — запыхался.

Она свернула в щель между торговыми модулями — узкую, провонявшую машинным маслом. Зима не влез: плечи оказались шире прохода. Заревел, развернулся, кинулся в обход.

Это дало секунд двадцать. Асклепия перемахнула через низкое ограждение, скатилась с ящиков — и оказалась на соседней улице. Толстяк в фартуке курил у забегаловки. Проводил глазами сначала её, потом показавшегося из-за угла Зиму и флегматично бросил:

— Если женишься — не убегай. Не женишься — не догоняй.

Дальше начинался рынок — площадь, заставленная прилавками, тележками, ящиками. Асклепия юркнула под прилавок, проползла между ногами торговца, выскочила с другой стороны. Торговец глянул вниз, потом на несущегося к нему Зиму с ключом — и молча сдвинул тележку, перегородив проход. Зима на неё налетел, фрукты покатились под ноги. Капитан поскользнулся на чём-то фиолетовом и очень спелом, выругался — но устоял. Потерял ещё секунд пять.

Асклепия метнулась за рекламный щит, проскочила между зданиями, вынырнула с другой стороны. Оглянулась. Преследователя нигде не было видно. Шаги доносились откуда-то издалека, из соседнего переулка. Потерял.

Она прислонилась к стене и перевела дух — вернее, попыталась: охладительный контур гудел на предельных оборотах, а имитация сбитого дыхания давно перешла в настоящий перегрев.

Спокойно. Она сбежала с корабля. Она функционирует. Теперь — надо выполнить основное задание. Александр Иванович приказал: найти полковника Кнутова. Найти штрафников. Сообщить о вторжении. Каждая минута была на счету — пока наши не знают, что корабль захвачен, Зима починит двигатель, и «Фемида» улетит вместе с пленными и спецназовцами.

Все эти эмоции — страх, решимость, тревога — были алгоритмами. Асклепия это знала. Но она так глубоко вросла в свою роль — невеста Рычкова, медсестра с характером, девочка, которая не отступает, — что граница между программой и реальностью давно стёрлась. Для неё страх был настоящим. И решимость — тоже.

Как бы повёл себя Ипполит? Он педант. Замечает мелочи. Не мечется по переулкам — идёт по следу. Систематизирует. Делает выводы.

Асклепия выпрямилась и отлипла от стены. Включила оптический сканер — штатную медицинскую функцию, пригодную не только для диагностики. Центральная улица — та самая, по которой штрафники уходили вглубь станции час назад. Она пошла по ней, переключив зрение в режим детального анализа.

У водосточной решётки обнаружился смятый пакет от галет. Армейский сухпаёк, маркировка Новгородского гарнизона. Надорван снизу — так ест только Кроха: верхний край всегда заминался в его огромных пальцах.

Дальше. Трое мужчин у стены — двое прижимали к носам мокрые тряпки, третий осторожно щупал челюсть. Повреждения свежие, не более часа. Удар прямой, короткий, без замаха. Так в основном бьёт Виктор Анатольевич Рычков.

Ещё дальше сканер слуха поймал разговор трёх женщин у витрины:

— ...такие плечи, я чуть не упала...

— ...а рыжий, с бородой... он мне подмигнул...

— ...откуда их столько?..

Ага! Вот они — хлебные крошки. Ипполит бы одобрил.

Асклепия дошла до развилки — улица расходилась на два рукава: налево, к яркому проспекту с голографической рекламой, направо — в полутёмный проход между складскими модулями. Следы обрывались.

Куда теперь?

— Простите, — она обратилась к мужчине в засаленной куртке, привалившемуся к стене. — Вы не видели большую группу людей в военных комбинезонах? Около часа назад?

Мужчина скользнул мутным взглядом по маркировке серии на её запястье. Отвернулся. Робот. Зачем с ней вообще разговаривать.

Она попробовала ещё — бородатый с кружкой. Тот даже не поднял головы. Третий — длинный, в кожаной жилетке — отмахнулся, как от мухи: