Пламя и Волк. Вкус талого снега

Ярл Эйнар из клана Змея, самый молодой изярлов, сидел в конце стола, и его красивое лицо с зелёными глазами былонепроницаемо. Он был честолюбив, и его взгляд часто останавливался на пустующемтроне, который когда-то принадлежал и его отцу. Рядом с ним сидела его сестра,молодая девушка с такими же зелёными глазами, которая смотрела на Рагнара слюбопытством, которого он не понимал.

Ярл Стейнар из клана Камня, самый старыйиз ярлов, сидел молча, опираясь на свой топор. Его лицо как будто было высеченоиз гранита, и он не пил, не ел, только смотрел. Он смотрел на Бальтазара,который сидел напротив, и в его взгляде было что-то, что заставляло кровь стытьв жилах.

Бальтазар Айронфэнг, лорд Кровавого Клыка,сидел во главе второго стола, и его лицо, изрезанное шрамами, было мрачным. Онбыл огромен, почти как Торкель, но его сила была не в теле, а в хитрости. Он пыталсяулыбаться, пить, шутить, но его глаза, маленькие, глубоко посаженные, следилиза каждым движением Эрика. Рядом с ним сидел его старший сын, такой жеширокоплечий, с таким же холодным взглядом, и его руки, лежавшие на столе, былипокрыты шрамами, как у отца.

Рагнар смотрел на всех этих людей, и егосердце билось быстрее. Он знал их имена, знал их земли, знал их силу. Но он незнал, что среди них есть те, кто придёт с мечами и встанет на его защиту, когданачнётся резня.

Пир шёл уже четвёртый час. Гости пили,ели, смеялись, и их голоса сливались в один гул, который заполнял зал,отражался от стен, умножался, превращаясь в грохот, от которого у Рагнаразвенело в ушах. Он сидел между родителями, чувствуя, как тепло от очаговсогревает его спину, и смотрел на огонь, который плясал в камине, отбрасывая настены причудливые тени.

Эрик поднялся. Зал замолк, и сотни глазустремились на конунга. Он стоял, опираясь на меч, и его голос, громкий, какудар грома, заполнил зал, заставляя воздух дрожать и пламя свечей клониться кземле, словно поклоняясь ему.

— Кланы Севера! Сегодня мы встречаемвесну! Сегодня мы провожаем зиму, которая хотела сломить нас, но не смогла.Наши запасы почти пусты, но мы живы. Наши воины устали от зимы, но они сильны.Наши дети выросли за эту зиму, и они готовы стать воинами!

Он посмотрел на Рагнара, улыбнулся иположил руку ему на плечо. Рука была тяжёлой, горячей, и Рагнар чувствовал, какбьётся сердце отца через пальцы, как пульс его, сильный и ровный, передаётсяему, как будто они были одним целым.

— Мой сын сегодня впервые сидит завзрослым столом. Он прошёл первую охоту, он доказал, что волчья кровь течёт вего жилах. Рагнар из клана Волка, наследник Севера!

Зал взорвался криками. Стучали кубками постолам. Кто-то запел. Девушка с янтарными бусами в косах поднесла Рагнару кубокс мёдом — первый кубок, который он пил не разбавленным, а чистым, крепким, каку взрослых. Рагнар выпил. Мёд обжёг горло, и он закашлялся, но быстросправился, вытер губы рукавом и улыбнулся отцу. Эрик кивнул, довольный сыном.

Сигрид наклонилась к сыну, поправила воротего рубахи. Её пальцы были холодными, и он вздрогнул от неожиданности.

— Ты вырос, — тихо сказала она. — Я дажене заметила, как.

— Мама, я уже не маленький, — Рагнарпопытался отстраниться, но мать крепко держала его за плечо.

— Для матери ты всегда будешь маленьким, —она поцеловала его в макушку. — Помни: что бы ни случилось, ты — наследник.Твоя кровь — это кровь Севера. Твоя воля — это воля клана Волка.

— Мама, ты говоришь так, будто прощаешься,— Рагнар нахмурился.

Сигрид улыбнулась, но улыбка не коснуласьглаз, они стали еще более печальными.

— Просто материнские страхи. Весна — времяперемен. А я что-то боюсь перемен.

Она отстранилась, и Рагнар увидел, как еёруки, лежавшие на коленях, дрожат. Он хотел спросить, что случилось, но в этотмомент к нему обратился отец.

— Сын, — сказал Эрик, и в его голосе быланепривычная мягкость, которой Рагнар не слышал раньше. — Ты устал. Иди отдохни.Завтра будет новый день, и мы ещё поговорим.

— Но я хочу остаться, — запротестовал былоРагнар.

— Ты ещё молод, у тебя будут ещё сотнипиров, — Эрик положил руку ему на плечо. — Иди. Мы с матерью побудем здесь ещёнемного.

Рагнар хотел возразить, но что-то в голосеотца заставило его замолчать. Он послушно встал, пожелал спокойной ночи и вышелиз зала. Оглянувшись на пороге, он увидел, как отец обнял мать, как её лицо,освещённое пламенем свечей, было белым, как снег. Что-то кольнуло его в груди,но он отогнал от себя это чувство. Ему было только около четырнадцати, и он ещёне знал, что это был последний раз, когда он видел их живыми.

Он не мог заснуть. Лежал на шкурах в своейкомнате, слушая, как ветер рвётся в щели каменных стен, как далеко в зале всёещё гремит пир. Запах жареного мяса и мёда проникал даже сюда, смешиваясь сзапахом старого дерева и сушёных трав, которые мать развешивала под потолком.Он ворочался, считал удары сердца, но сон не шёл. В груди жило странное,щемящее чувство, будто кто-то сжал сердце холодными пальцами. Потом —нарастающий звон в ушах, тот самый, который бывает перед грозой, когда воздухстановится тяжёлым, а звери в лесу замирают, чуя беду.

Он сел на постели, прислушиваясь. Вкоридоре послышались шаги — тихие, почти неслышные, но он узнал их. Мать. Онаникогда не умела ходить громко, даже когда хотела.

Тяжёлая дубовая дверь отворилась безстука. На пороге стояла Сигрид — в тёмно-синем платье, с уже распущенными волосами,словно готовилась ко сну, серебряными в отсветах факела, который она держала вруке. Она вошла бесшумно, как тень, и села на край его постели, и факел,воткнутый в железное кольцо на стене, осветил её лицо, высветив тени подглазами и бледность, которую он раньше не замечал. Её пальцы пахли зимнимияблоками и сушёными травами — запах детства, который он запомнит навсегда, дажекогда все остальные запахи сотрутся из памяти.

— Не спишь, — сказала она. Это был невопрос.

— Не спится почему-то.

— Бывает. — Она слегка улыбнулась и провелаладонью по его волосам, и этот жест был так знаком, что у Рагнара защемилосердце. Её пальцы, длинные и холодные, всегда казались ему почти прозрачными насвету, и он любил смотреть, как они перебирают вышивку, как скользят по струнамлютни, которую она привезла с юга и на которой играла по вечерам, когда думала,что никто не слышит. — Я пришла попрощаться.

Он сел, сбросив оцепенение, и шкурасползла с плеч, открывая грудь, ещё не знавшую шрамов, но уже широкую, для еговозраста. Не зря же его учили каждое утро боевому искусству.

— Прощаться? Вы с отцом уезжаете?

— Нет. — Она снова натянуто улыбнуласьсыну, и в улыбке её было столько любви и боли, что Рагнар невольно сжал еёруку, чувствуя, как под пальцами бьётся её пульс — тихий, ровный, как капливоды, падающие в глубокий колодец. — Мы остаёмся. А ты уйдёшь. Уже совсем скоро.

— Куда? – недоумевая, спросил он.

— К Кургану. В горы. Туда, где наш родхранит самое дорогое. — Она наклонилась, и её губы коснулись его лба, оставивна коже след, который он чувствовал ещё долго после того, как она отстранилась.— Твой отец считает, что время пришло. И я с ним согласна.

— Я не понимаю, — голос мальчика дрогнул,и он услышал в нём ту ноту, которая появлялась, когда он был маленьким и плакалпо ночам, боясь темноты. — Что происходит? Бальтазар и остальные — друзья, онивсегда...

— Бальтазар — предатель, — слова материпрозвучали мягко, но весомо, как приговор, который не подлежит обжалованию. —Он и те, кто пришёл с ним. Они задумали уничтожить наш род сегодня ночью. Мызнали это задолго до того, как они переступили порог нашего дома.

Рагнар смотрел на неё, не в силах осознатьуслышанное, и в его голове проносились обрывки воспоминаний: Бальтазар,поднимающий его на плечи, когда он был маленьким; Бальтазар, привозящий подаркис юга; Бальтазар, смеющийся с отцом за одним столом... Предатель? Нет. Не можетбыть. Но мать не лгала. Она никогда никому не лгала.

— Твой отец построил ловушку. Не для них —для нас. Род Волка должен умереть, чтобы возродиться. Так гласит древнеепророчество, которое мы хранили триста лет.

— Это безумие, — прошептал Рагнар, и егоголос сорвался на шёпот. — Вы не можете...

— Можем. — Она говорила спокойно, будтообъясняла урок, и в её голосе не было сомнений. — В горах, в синем льду, лежаттри яйца. Драконьи. Они ждут крови последнего из Волков. Твоей крови, Рагнар.Ты должен прийти к ним, когда мы падём. Только тогда они проснутся.

— А если я не пойду? — он чувствовал, какслёзы душат его, но держался, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони,оставляя кровавые полумесяцы. — Если я останусь и буду биться с вами?

— Тогда мы все умрём зря, — простоответила мать. — И род Волка пресечётся навсегда. Ты этого хочешь?

Он молчал. В комнате было тихо, толькожировик потрескивал, отбрасывая на стены тени, которые плясали, как призраки.

— Ты сильный, — она погладила его по щеке,и её пальцы были мягкими. — Сильнее, чем предполагаешь. Ты выживешь. Ты найдёшьяйца. И ты вернёшься с таким огнём, что от предателей останется только горсткапепла. Обещай мне. Пожалуйста.

— Обещаю, — выдавил он сквозь зубы, ислово вышло хриплым, чужим, как будто его произнёс не он.

Мать поцеловала его в лоб, встала, сняласо стены факел и пошла к выходу. У двери она обернулась, и в свете факелаРагнар увидел, как по её щеке течёт слеза — одна-единственная, прозрачная, какталая вода, и она падала на каменный пол, разбиваясь на тысячу осколков. Напрощание она сняла с шеи амулет — волчий клык на кожаном ремешке, которыйносила всю жизнь, вернулась, словно не могла его оставить – и надела его насына. Клык был тёплым от её тела, и Рагнар сжал его в ладони, чувствуя, кактепло разливается по пальцам.

— Я горжусь тобой. И твой отец гордится.Помни это, когда будет трудно. Когда всё начнётся, беги к конюшням, там тебяждут лошади и всё необходимое на первое время. Люблю тебя, сынок.

Она ушла, а он остался сидеть на шкурах,глотал слёзы, которые не посмел пролить при матери, глядя в темноту, ичувствовал, как внутри него что-то замерзает, превращаясь в лёд. Волчий клыксжимался в его пальцах, и он поклялся себе, что вернётся. Вернётся и сожжётвсех.

Он не знал, сколько прошло времени, онопотеряло для него всякий смысл, как и его жизнь без родителей. Может быть, час.Может быть, два. Он сидел, сжавшись в комок, и в голове его крутились словаматери, как снежинки в метель. Предательство. Яйца. Пророчество. Курган. Он непонимал, не мог или не хотел понимать. Бальтазар, который всегда был другом,который привозил ему подарки с юга, который смеялся и ел с отцом за однимстолом... предатель? Нет. Не может быть. Бред.

Но мать ведь не лгала. Она никогда нелгала.

Он подошёл к окну. Внизу, во внутреннемдворе, горели факелы, и тени стражников метались по стенам. Всё было тихо.Слишком тихо. Пир, который ещё час назад гремел на весь замок, затих. Словнозал выдохнул и затаил дыхание.

И тогда крики начались.

Сначала один — высокий, пронзительный, каккрик раненой птицы. Потом другой, третий, десятый. Крики смешались в один,нечеловеческий, животный вой. Лязг металла. Грохот падающих тел. И сквозь всёэто — голос отца, громкий, как удар грома, но не в тосте — в последнем приказе.

Рагнар быстро схватил свой меч, плащ измедвежьей шерсти и выскочил во внутренний двор, когда небо уже пылало багровым.Он сделал, как велела мать, но, когда прибежал к конюшням, что-то заставило егоостановиться и оглянуться.

Главный чертог горел. Арбалетчики настенах закидывали факелами деревянные крыши, и ветер раздувал пламя, превращаяЦитадель в погребальный костёр. Отовсюду доносились крики слуг, некоторые –самые отважные пытались сбежать через главные ворота, но их настигали палачи ибезжалостно расправлялись с ними. В воздухе пахло дымом, жареным мясом и чем-тоещё — тем сладковатым запахом, который он потом научится узнавать за версту.Запахом горящей плоти.

На площади перед чертогом стоял его отец.

В отсветах пожара Эрик казался выкованнымиз меди и тени. Его длинная коса расплелась, и золотисто-седые волосы разметалисьпо плечам, придавая ему сходство с древним богом. Кольчуга его была разорванана груди — там, куда вошли первые болты, — и сквозь разрывы виднелась широкая,покрытая шрамами грудь. Но он стоял прямо, широко расставив ноги, и в его рукебыл только кинжал, выхваченный у убитого. Клинок играл в свете пожара, и кровьстекала с него, капая на недавно выпавший снег, обагряя его.

В нескольких шагах от него стояла мать.

Сигрид, всегда такая хрупкая, сейчасказалась выкованной из той же стали, что и муж. Её тёмные волосы падали налицо, скрывая правую половину, но левый глаз горел таким холодным огнём, чтонаёмники, державшие её, старались не смотреть ей в лицо. На тёмно-синем платьерасплывалось тёмное пятно — не её кровь, кровь того, кого она зарезала кухоннымножом, когда те ворвались в зал. Нож она всё ещё сжимала в руке, и лезвиеблестело в свете пожара.

— Эрик! — Бальтазар шагнул вперёд,размахивая родовым мечом Волка. Клинок, который он держал в руках, был выковандля руки конунга, и в ладони предателя он казался чужим, неуклюжим. — Тыпобеждён. Твои люди мертвы. Твой дом горит. Отдай последний приказ — пусть твойсын выйдет из укрытия, и я, может быть, сохраню ему жизнь.

Эрик усмехнулся, сплёвывая кровь. Кровьтекла по его русой бороде, смешиваясь с сажей, но улыбка была прежней —насмешливой, высокомерной, той, что заставляла врагов сжимать рукояти мечей отбессильной злобы.

— Сохранишь жизнь? Ты, Бальтазар? Ты, ктопришёл с цепями на пир? Ты сохранишь жизнь Волку, когда у тебя нет смелостидаже смотреть ему в глаза без десятка арбалетчиков за спиной?

— Я даю тебе слово, — Бальтазарпобагровел, и жилы на его шее вздулись.

— Слово Вепря, — Эрик покачал головой. — Яскорее поверю снегу в жаркий день. Но ты прав в одном: время Волка вышло.

Он повернулся к жене, и в этом поворотебыло столько достоинства, что наёмники, державшие Сигрид, невольно ослабилихватку.

— Сигрид, — сказал он тихо, но средизвуков горящего дерева его голос прозвучал, как удар камня. — Ты готова?

— Всегда была готова, — ответила она, и веё голосе не было страха. — Мы знали, что придёт этот час.

— Значит, встречаем его вместе.

Она вырвалась из рук наёмников и шагнула кмужу. Никто не успел её остановить, да особо и не пытались. Эрик обнял еёсвободной рукой, и они стояли так посреди горящего двора, окружённые врагами,но такие свободные, словно весь мир принадлежал только им. Его широкая ладоньлегла на её затылок, прижимая к груди. Она уткнулась лицом в его плечо, и намгновение показалось, что они просто танцуют — последний танец среди пламени,пепла и смерти.

— Где твой сын, Эрик? — голос Бальтазарасорвался на фальцет, руки его затряслись от злости.

— Он там, где вы никогда его не найдёте, —ответил ярл, и в его голосе прозвучала гордость. — Он там, где Волкивозрождаются. А вы, шакалы, будете дрожать, когда он вернётся.

Бальтазар выхватил меч, но не решился набой.

— Стреляйте!

И арбалетчики, окружавшие их, дали залп.Рагнар, спрятавшийся в тенях конюшен, зажал рукой рот, чтобы не закричать. Онвидел, как отец и мать упали вместе — он заслонил её собой, и болты вошли в егогрудь, и ей в спину, но она держала его, не отпуская, и упала вместе с ним. Ониумерли на выжженной земле, обнявшись. Снег вокруг них таял от жара пожаров,смешиваясь с кровью.

Рагнар смотрел на их тела, и слёз, как нистранно, не было. Внутри него что-то оборвалось, а на месте обрыва вырос лёд.Он запомнил лица всех, кто стоял в круге: Бальтазара с мечом Волка в руках,лорда Юлиана Голдвайна, который прятал кошель с золотом за пазухой, лордаКаспиана Вайсгарда, отводящего глаза, и многих других. Он запомнил их навсегда.

— Обыщите всё! — ревел Бальтазар, и голосего звучал необычно пискляво. — Найдите щенка! Живым или мёртвым!

Но Рагнар уже скользнул в темноту конюшен,к задней калитке, где старый дружник Ульф держал двух оседланных лошадей,навьюченных едой и питьём. Лошади фыркали, чуя запах дыма, и били копытами.

— Ты видел? — спросил Ульф, и лицо егобыло белее снега.

— Видел, — ответил Рагнар, в голосе его небыло ничего, кроме льда. — Я всё видел. Абсолютно всё.

Он вскочил в седло, и они понеслись в лес.На прощание он обернулся: тела родителей уже скрылись за дымом, но емупоказалось, что он всё ещё видит их — огромного отца, прижимающего к себехрупкую мать, и свет её тёмно-зелёных глаз, который гас, превращаясь в угли.

Он уносил в сердце не горе, а клятву —холодную, как зимнее небо, и неумолимую, как сама смерть.

«Я должен был умереть с ними, — думалРагнар, когда лошадь несла его в ночь. — Я должен был стоять рядом, держатьмеч, упасть на снег. Но они не дали мне умереть. Они сказали: беги. Я бежал. Ятрус? Нет. Трус остаётся и плачет. А я бегу, чтобы вернуться. Я вернусь. Ясожгу их всех. Я построю новый мир из их костей. Клянусь. Клянусь кровью отца.Клянусь памятью матери. Я вернусь».

Три дня и три ночи они скакали практическибез отдыха, лишь изредка останавливались перекусить под покровом темноты. Ульфзнал тайные тропы — те, что вели через овраги и расщелины, минуя заставы. Лошадивыбивались из сил, их бока вздымались, и из ноздрей валил пар. На второй деньих настигли преследователи — пятеро всадников с гербом Вепря. Ульф притормозил своюлошадь, прикрывая отход, и Рагнар слышал, как старый дружник кричал, рубясь сврагами, пока звуки боя не стихли вдали. Он не обернулся. Не мог. Он былВолком, а Волк не оплакивает павших — он мстит за них.

К исходу третьих суток взмыленная лошадьпала. Она просто легла в снег, во время очередного быстрого привала, тяжелодыша, и глаза её застекленели. Рагнар отвязал от седла мешок с припасами, взялмеч, подаренный отцом и пошёл дальше. Пешком. По хребту, где воздух становилсяразрежённым, а снег — колючим, как битое стекло. Ноги не слушались, глазаслипались, но он шёл. Потому что знал: впереди, в синих льдах разлома, покоитсято, ради чего его отец и мать отдали свои жизни.

Снег под ногами предательски хрустел,выдавая каждое его движение. Он шёл уже второй день, с тех пор как Ульф прикрылего.

Лес вокруг сгущался, ветви сплетались надголовой в плотный полог, пропускавший лишь жалкие лучи угасающего дня. Воздухпах хвоей, и тем особым, звериным запахом, который он научился различать ещё вдетстве, когда отец брал его на охоту. Запахом, который сейчас был повсюду.

Он остановился, когда тени между деревьяминачали двигаться.

Их было трое. Серые, с густой зимнейшерстью, они вышли на тропу бесшумно, как призраки, и сомкнули кольцо вокругнего, не оставляя пути к отступлению. Вожак — старый, с седой мордой иглубокими шрамами на боку — замер впереди, припав к земле. Его глаза, янтарные,холодные, смотрели на Рагнара с древним, неторопливым любопытством хищника,который знает, что его добыча никуда не денется.

Рагнар сжал рукоять меча. Пальцы онемелиот холода, и он почти не чувствовал стали, и он знал, что не сможет поднятьклинок окоченевшими руками. Силы оставили его, он едва стоял на ногах, и зверичувствовали это. Они чувствовали его слабость, его усталость, его кровь,которая стыла в жилах.

Он мог бы упасть. Мог бы закрыть глаза ипозволить лесу принять его, как принимал он всех, кто заходил слишком далеко ине находил сил вернуться. Отец мёртв. Мать мертва. Цитадель — груда обгоревшихкамней. Ему некуда было идти, не для кого было жить.

Но он не упал, всё-таки он нашёл в себесилы сражаться. Ему стоит жить, хотя бы ради мести…

Он поднял меч. Лезвие, покрытое изморозью,блеснуло в скудном свете, и он направил его на вожака. Рука дрожала, но ондержал клинок ровно.

— Я не знаю, пришли ли вы за мной, —сказал он, и голос его, хриплый от долгого молчания, прозвучал в тишине леса,как удар камня о камень. — Но, если пришли, знайте.

Он перевёл взгляд с вожака на волка слева,потом на того, что замер справа. Он не торопился. Слова складывались в головесами, без его воли, и он знал, что это — правда. Та единственная правда,которая осталась у него.

— Первый, кто прыгнет, умрёт. — Его голосстал твёрже, и он почувствовал, как дрожь в руке утихает. — Я всажу этот мечему в глотку, и он захлебнётся своей же кровью, пока его братья будут ждатьсвоей очереди.

Вожак не двигался. Только его уши дрогнули,ловя каждый звук.

— А пока второй будет рвать мне руки, —продолжал Рагнар, и в уголках его губ появилось что-то, похожее на улыбку, — яуспею перерезать горло третьему.

Он опустил меч остриём к земле, вонзил егов снег и опёрся на рукоять, глядя в глаза вожаку в упор. Он не знал, понимаютли его звери. Он не знал, есть ли в их холодных глазах место для страха. Но онзнал одно: если он умрёт сегодня, он умрёт не на коленях.

— Вы убьёте меня, — сказал он, и голос егобыл спокоен. — Но я заберу с собой двоих. А третьему, который останется,придётся тащить своё искалеченное тело сквозь эту зиму без братьев, и он будетзнать, что его добыча стоила ему слишком дорого.

Он замолчал. Лес молчал вместе с ним. Дажеветер, который до этого выл в ветвях, стих, словно прислушиваясь.

Вожак смотрел на него долго. Очень долго.В его янтарных глазах не было ни злобы, ни голода. Только то древнее, тяжёлоепонимание, которое приходит к тем, кто слишком долго живёт на границе междумирами. Он шагнул вперёд — один шаг, медленный, осторожный — и остановился втрёх шагах от Рагнара.

Рагнар не шелохнулся. Он смотрел в глазазверю, и в его голове было пусто. Ни страха. Ни надежды. Только та холодная,ясная пустота, которая приходит, когда человек делает выбор, от которого уженельзя отказаться.

Волк опустил голову. Не пригибаясь, непятясь — просто опустил, как делают старые, мудрые вожаки, когда признают в противникесилу, которую не стоит проверять на зуб.

Он развернулся и, не оглядываясь, ушёл вчащу. Остальные скользнули за ним, растворяясь в сером месиве теней и снега. Итолько когда последний силуэт исчез между стволами, Рагнар позволил себевыдохнуть.

Руки его дрожали. Колени подгибались. Онупал в снег, прижимая к груди меч, и смотрел в небо, которое сквозь сплетениеветвей казалось далёким, холодным, чужим.

Он не знал, сколько времени пролежал так.Минуту. Час. Вечность.

А потом он встал.

Он взял меч, поправил плащ и пошёл дальше— туда, где за деревьями угадывался просвет, где небо было светлее, а снегглубже.

Он настолько был вымотан морально ифизически, что уже не видел тропы — только белое марево, слепящее глаза, игде-то в глубине этого марева — чёрный зев расщелины. Шаг, второй, третий. Крайобрушился под ногами, и он полетел вниз, раздирая замёрзшие пальцы об острыевыступы льда и старые корни деревьев. Боль была такой, что мир погас ещё дотого, как тело ударилось о дно.

Он очнулся от холода.

Сначала были только ощущения: лёд подспиной, ледяная вода, сочащаяся сквозь одежду, и тишина — такая плотная, чтоона давила на уши. Рагнар попытался открыть глаза, но веки не слушались. Онпопробовал пошевелить пальцами — они не двигались. Страх захлестнул было, нотут же отступил, уступив место странному оцепенению. Он понял, что умирает.Тело отказывалось бороться.

Он пролежал так долго. Может быть, час.Может быть, день. Время потеряло смысл.

Потом — не сразу, не вдруг — онпочувствовал тепло.

Сначала оно пришло как слабое дыхание нащёку — едва тёплое, почти невесомое. Потом — как пульсация под левой рукой,там, где ладонь касалась льда. Пульсация была медленной, глубокой, и онавторила его сердцу, но с другой скоростью, словно два зверя прислушивались другк другу.

Рагнар открыл глаза.

Над ним была тьма. Не ночная — глубокая,пещерная, та, что не знает солнца. Он не видел ни стен, ни свода, толькочерноту, в которой плавали искры — это были его собственные галлюцинации.

Он попытался приподняться, но тело неслушалось. Только пальцы левой руки, примерзшие к льду, вдруг дёрнулись, и подними — он был уверен — что-то шевельнулось в ответ. Живое. Тёплое.

— Кто здесь? — прошептал он, и голос егопрозвучал чужим, хриплым.

Тишина. Но пульсация под ладоньюучастилась.

Рагнар собрал последние силы и перекатилсяна бок. Ледяная крошка впилась в щёку, но он уже не чувствовал боли — толькоэтот зов, этот медленный, тягучий зов, который шёл из глубины.

Он пополз.

Сначала на локтях, раздирая рукава одеждыи кожу в кровь. Потом на четвереньках, когда колени обрели чувствительность ивзвыли от боли. Тьма вокруг стала плотнее, но он двигался на ощупь — туда, гдепульсация становилась сильнее, где воздух становился теплее, где, он знал, егождали.

И вдруг тьма кончилась.

Перед ним, в углублении, выточенном всинем льду, лежало нечто. Сначала он не понял, что видит: три сгустка света —чёрного, красного и золотого, — мерцающих в темноте, как угли в прогоревшемкостре. Он подполз ближе, протянул руку, и пальцы коснулись гладкой, тёплойповерхности.