Опасности большого города

Доктор Принс выслушал ее с обычным своим глубоким профессиональным вниманием и обещал заехать завтра в десять осмотреть пациентку.

Пунктуально в указанный час его электрическая коляска встроилась в ряды модных авто и конных экипажей, ожидающих у тротуаров перед самым дорогим постоялым двором на американской земле.

Когда мисс Аннабель Ранкин вошла в гостиную их изысканнейшего номера, доктор Принс с невольным удивлением заморгал за отполированными до блеска стеклами своего пенсне. Лицо и фигура юной барышни дышали безупречным здоровьем и безупречной красотой. Однако восхищение сменилось сочувствием, когда он последил за ее походкой. Она вбежала в дверь, покачнулась, беспомощно отступила в сторону под косым углом, прошла вперед, помедлила, попятилась, справилась с собой и бочком, с рассчитанной быстротой метнулась к кушетке, на которую опустилась с выражением глубокой меланхолии на прелестном лице.

Доктор Принс приступил к расспросам в той деликатной, успокоительной, джентльменской манере, которая обеспечивала ему такое число пациентов, ценящих подобные тонкости. Мисс Аннабель отвечала откровенно и очень разумно для девицы ее лет. Теория вендетты, выдвинутая миссис Ранкин, была рассмотрена во всех подробностях. Дочь тоже в нее верила.

Вскоре врач удалился, обещав снова заехать и приступить к лечению. Затем он проехал по Авеню, по ее асфальтированной стороне, мимо четырех дверей к приемной доктора Ворчунтона Майерса, именитого специалиста в области атаксии и нервных заболеваний. Два медицинских светила затворились в личном кабинете великого Майерса, и он тотчас поставил на стол бутылку хереса и коробку гаванских сигар. Когда консультация завершилась, оба дружно покачали головами.

– Суть в том, – подвел итоги Майерс, – что мы ничего ни о чем не знаем. Я бы посоветовал лечить симптомы в ожидании, пока что-нибудь да прояснится, но ведь никаких симптомов нет.

– Следовательно, диагноз «вендетта»? – лукаво заметил доктор Принс, избавляя сигару от пепла.

– Интересный случай, – неопределенно отозвался специалист.

– Знаете, Принс, – окликнул Майерс своего гостя, когда тот уже уходил. – Э… Иногда детей, которые ссорятся и дерутся, запирают в разных комнатах. Не правда ли, очень жаль, что дамские костюмы, ну, знаете, с короткими юбками и широкими панталонами, туго завязанными у щиколоток, давно не в моде. Разделив…

– Но они из моды вышли, – улыбнулся доктор Принс, – а нам в любом случае надо быть на гребне моды.

Доктор Принс жег свою полуночную свечу – а вернее, ее эквивалент, патентованный, электрический, мягкого оттенка полуночный светильник – над историей своей пациентки. Светильник пролил так мало света на вопрос, что он был вынужден произнести перед Ранкинами небольшую речь, уснащенную учеными терминами, чего он добросовестно избегал в общении со своими пациентами и из чего можно сделать вывод, что он был доведен до крайности. В заключение он волей-неволей упомянул лечение гипнозом.

Под дальнейшим нажимом он его прямо рекомендовал и на следующий день привел с собой профессора Адами, наиболее пристойного и наименее пускающего пыль в глаза, какого ему только удалось найти среди целителей этой школы.

Мисс Аннабель, кроткая и меланхоличная, оказалась легкой жертвой – или следовало бы сказать, объектом? – воздействия профессора. Предварительно осведомленный доктором Принсом, с каким недугом ему предстоит сразиться, податель духовных снадобий для начала «внушил» (на языке своей школы) юной страдалице, пребывавшей в бессознательном состоянии, убеждение, что ее недуг – простая фантазия, а сама манера ее пешего передвижения безупречна.

Когда мисс Ранкин было велено очнуться, она села на кушетке сначала с несколько недоумевающим видом, а затем встала и прошлась по комнате с грациозностью, уверенностью и беззаботностью Дианы, балерины или баскетбольной чемпионки Вассара. Печальное личико мисс Аннабель теперь озарилось радостью и надеждой. Миссис Ранкин с чувствительностью южанки счастливо всплакнула в крохотный носовой платочек, обшитый кружевами. Аннабель продолжала ходить твердой ровной походкой, полностью владея всеми необходимыми для этого движениями. Доктор Принс вполголоса поздравил профессора Адами, а затем выступил вперед, с улыбкой полируя свое пенсне. Эта позиция дала ему возможность отодвинуть гипнотизера в тень, а тот, готовый временно оставаться на заднем плане, сосредоточенно взвешивал в уме, какой величины счетом за указанную услугу он может без риска украсить этот визит, когда выйдет вперед.

Под вновь и вновь повторяемые выражения благодарности джентльмены-целители откланялись, слегка опьяненные успехом лечения, которое для одного из них представляло собой эксперимент, а для другого – демонстрацию.

Когда двери за ними закрылись, мисс Аннабель, чья обычная серьезная задумчивость смягчилась радостью, села к роялю и заиграла бодрый марш. Целители, направлявшиеся за дверью к лифту, услышали ее испуганный вопль и поспешили вернуться. Они увидели, что она сидит на музыкальном табурете и пальцы одной ее руки все еще нажимают клавиши. Другая рука окостенела от плеча, вытянулась во всю длину у нее за спиной, а пальцы крепко сжались в прелестный розовый кулачок. Мать наклонилась над ней, разделяя ее испуг и ошеломление. Мисс Ранкин встала с табурета, успокоившись, но вновь во власти угнетенности и печали.

– Я не знаю, почему это произошло, – сказала она жалобно. – Я начала играть, и эта рука вытянулась назад. Она отказывается приблизиться к роялю, пока другая касается клавиш.

В комнате имелся стол для пинг-понга.

– Давайте сыграем, мисс Ранкин! – весело воскликнул профессор Адами, пытаясь нащупать зацепку.

И они сыграли. Держа ракетку бунтующей рукой, мисс Аннабель Ранкин играла великолепно. Контроль над ударами оставался безупречным. Профессор положил ракетку.

– Ай! На моем пиджаке одна пуговица висит на ниточке, – сказал он. – Таков уж жребий неприкаянных холостяков. Иголку с ниткой, э, мисс Ранкин?

С некоторым удивлением, но улыбнувшись в знак согласия, Аннабель принесла требуемое из соседней комнаты.

– Теперь вденьте нитку в иголку, будьте так добры, – сказал профессор Адами.

Аннабель откусила примерно два фута черной шелковой нитки. Она начала продевать ее в ушко, как тайна раскрылась. Едва рука с ниткой приближалась к другой с иголкой, эта рука яростно отдергивалась. Доктор Принс первым облек это тягостное событие в слова.

– Дорогие мисс и миссис Ранкин, – сказал он своим музыкальнейшим успокоительным баритоном, – наш успех оказался лишь частичным. Недуг мисс Ранкин перешел с ваших… то есть недуг теперь угнездился в ваших руках.

– О боже! – вздохнула Аннабель. – Значит, у меня одна рука бийллская, а другая ранкинская. Что же, во всяком случае, я всегда могу пользоваться только одной рукой. Люди не будут замечать этого, как не замечали перед тем. Ах, какой докукой были эти вендетты, ничего не скажешь! По-моему, следовало бы ввести законы против них.

Доктор Принс посмотрел вопросительно на профессора Адами. Но указанный джентльмен покачал головой.

– Как-нибудь на днях, – сказал он. – Я предпочитаю создавать необходимые условия не чаще, чем через интервалы в два-три дня.

А потому три дня спустя они вернулись, и профессор вновь поместил мисс Ранкин под свой контроль. На этот раз успех выглядел полнейшим. Она вышла из транса, безупречно владея всеми мышцами. Прошла по полу уверенной грациозной походкой. Сыграла на рояле несколько труднейших пассажей, причем пальцы и руки двигались с достоинством и сопутствующей непринужденностью. Мисс Ранкин, казалось, наконец обрела прекрасно ориентированное физическое состояние, а также исполненное благодарности душевное.

Неделю спустя в приемную доктора Принса впорхнул щедро раззолоченный молодой человек, весь в пробах высшего общества.

– Я Эшбертон, – объяснил он. – Т. Рипли Эшбертон, знаете ли. Я помолвлен с мисс Ранкин. Как я понял, вы тренируете ее для улучшения ее аллюров… – Т. Рипли Эшбертон спохватился. – Я не то имел в виду, знаете ли… сорвалось с языка… много времени проводил в конюшнях. Послушайте, доктор Принс, скажите-ка мне. Откровенно, знаете ли. Я жутко втюрился в мисс Ранкин. Осенью мы должны пожениться. Можете считать меня членом семьи, знаете ли. Они рассказали мне о лечении, которое вы ей устроили с… э… этим медиумом. Оно на редкость ее взбодрило, уверяю вас. Теперь расхаживает свободно и справляется со своими но… то есть, знаете ли, со всеми прежними неприятностями покончено. Однако появилось кое-что новенькое и портит трек. Вот я и зашел, знаете ли.

– Меня не поставили в известность, – сказал доктор Принс, – о каком-либо возобновлении нездоровья мисс Ранкин.

Т. Рипли Эшбертон достал серебряный портсигар и с нежностью его обозрел. Не получив никакого подбодрения, он со вздохом вернул его в карман.

– Не возобновление, – сказал он вдумчиво, – но что-то другое. Возможно, известно это только мне. Говорить про это, ну, против шерсти… открывать секреты Купидона, знаете ли, хорошенькая подлость, ничего не скажешь, но, полагаю, причина того стоит.

– Если вы обладаете какими-либо сведениями или наблюдениями, – весомо произнес доктор Принс, – благодаря которым здоровью мисс Ранкин может быть принесена польза, разумеется, ваш долг поделиться ими ради нее. Вряд ли мне требуется напомнить вам, что подобные сообщения сохраняются в секрете, как того требует профессиональная этика.

– Мне кажется, я упомянул, – сказал мистер Эшбертон, чьи пальцы все еще порхали у кармана, хранящего портсигар, – что мисс Ранкин и я друг на друга не надышимся. Она девушка каких поискать, хоть и происходит с гор Кентукки. Последнее время она ведет себя жутко странно. Одну минуту она жутко ласкова, а в следующую отталкивает меня, будто мы даже незнакомы. Вчера я заехал в отель, и она встретила меня у дверей их номера. Вокруг никого не было, и она влепляет мне жутко сладкий поцелуйчик… э… мы же помолвлены, знаете ли, доктор Принс. И тут же отшатывается и влепляет мне жуткую пощечину. «Видеть тебя не могу, – сказала она. – Да как ты смеешь позволять себе такие вольности!»

Мистер Эшбертон вытащил из кармана конверт и извлек из него листок линованной бумаги нежно-гелиотропового оттенка.

– Вы можете прочесть эту записочку, знаете ли. Не знаю, медицинский ли это случай, честное благородное слово, но я жутко растерян, понимаете ли.

И доктор Принс прочел следующие строки:

«Мой милый, милый Рипли!

Пожалуйста, навести меня сегодня вечером, будь таким паинькой, и пригласи куда-нибудь. У мамы разболелась голова, и она говорит, что будет рада на время избавиться от нас с тобой. Так было мило прислать мне водяные лилии – именно то, чего я хотела для окон, выходящих на восток. Ты чудесный мальчик – такой внимательный и хороший, и я уверена, ты заслуживаешь всей-всей любви всецело твоей Аннабель.

P. S. Впрочем, я попрошу вас не приезжать сегодня вечером, так как я буду занята. Как кажется, вам никогда не приходило в голову, что могут существовать два взгляда на великое удовольствие, которое ваше общество, как вы, видимо, считаете, доставляет другим. Костюмы и болтовня о клубах и скачках без каких-либо других аксессуаров никогда еще не создавали мужчину.

Со всем уважением,

Аннабель Ранкин».

Лишенный поддержки своих утешительных трубочек, Т. Рипли Эшбертон сидел в мрачной унылости, прикидывая в уме и то и это.

– А! – воскликнул доктор Принс вслух, но адресуя это восклицание самому себе. – Изгнаны из рук в сердце!

Он постиг, что таинственная наследственная противоречивость действительно угнездилась в этом нежном органе злополучной девушки.

Раззолоченный юноша был отправлен восвояси с обещанием, что доктор Принс нанесет профессиональный визит мисс Ранкин. Что он скоро и сделал в обществе профессора Адами, после того как они подробно обсудили этот странный зигзаг докучного наследия Бийллов и Ранкиных. На этот раз, поскольку место, где угнездился недуг, требовало искусного подхода, в ход была пущена некоторая дипломатия, прежде чем юная барышня согласилась вновь испытать искусство профессора. Но, судя по всему, она согласилась и как прежде вышла из транса без каких-либо дурных последствий.

Доктор Принс провел несколько дней, ожидая известий от мистера Эшбертона с большим интересом и некоторой тревогой, поскольку именно он мог обнаружить признаки улучшения, если оно наступило. И как-то утром указанный молодой человек, ликуя, заглянул к нему.

– Все в порядке, знаете ли, – объявил он бодро. – Мисс Ранкин стала прежней. Такая же сладенькая, как крем, и все позади. Ни единого сердитого слова или взгляда. Я ее лапочка, дальше некуда. Она не верит тому, что я говорю ей про то, как она со мной обходилась. Дает понять, будто я это напридумывал. Но теперь всё в порядке, всё катится на резиновых шинах. Жутко обязан вам и старикану… э… медиуму, знаете ли. И я скажу прямо теперь, доктор Принс, мисс Ранкин чудесно поздоровела во всех смыслах. Она бывала довольно чопорной, знаете ли, вроде как бы высокомерной, книги почитывала и привычку имела думать о том о сем, знаете ли. Так она полностью от всего исцелилась, украшение любой компашки – шикарная и модная, а уж задорная! У нее все пойдут на поводу, когда она станет миссис Т. Рипли. Так вот что, доктор Принс, вы с… э… медиумическим джентльменом приезжайте вечером поужинать с миссис и мисс Ранкин и со мной. Я буду в восторге… нет, правда – просто чтобы вы сами, знаете ли, увидели все улучшения в мисс Ранкин.

Случилось так, что доктор Принс и профессор Адами приняли приглашение мистера Эшбертона. Они встретились в отеле, в номере Ранкинов, откуда им предстояло проследовать в ресторан, имевший честь быть выбором мистера Эшбертона.

Когда мисс Ранкин грациозно впорхнула в гостиную, доктор и профессор испытали восхищение в борьбе с удивлением. Она была обворожительной, сияющей, фейерверочно оживленной. Ее мать и мистер Эшбертон околдованно упивались ее красотой и речами. Ее светло-голубое платье было ей удивительно к лицу.

– О господи! – внезапно воскликнула она с лукавой задорностью, – это платье мне не нравится. Вам всем придется подождать, – скомандовала она, пленительно взмахнув шлейфом, – пока я не переоденусь.

Полчаса спустя она вернулась, умопомрачительная в сногсшибательном костюме из черного кружева.

– Вниз я спущусь с вами, профессор Адами, – объявила она с чарующей улыбкой. На половине лестницы она внезапно покинула его и присоединилась к доктору Принсу.

– Вы были таким благом для меня, – сказала она. – Какое облегчение избавиться от этой противной вендетты! Боже мой! Рипли, ты забыл конфеты? Ах, это противное черное платье! Мне не следовало его надевать, оно наводит меня на мысли о похоронах. А вы почувствовали запах сирени? Он наводит меня на мысли о горах Кентукки. Как бы я хотела, чтобы мы вернулись туда.

– Но разве вам не нравится Нью-Йорк? – спросил доктор Принс, с интересом на нее поглядывая.

Она вздрогнула при звуке его голоса и посмотрела на него с кокетливой живостью.

– Нет, очень, – ответила она с большой серьезностью. – Я обожаю Нью-Йорк. Ведь я не смогла бы жить без театров, и танцев, и моих ежедневных прогулок в коляске. Ах, Рипли, – окликнула она его через плечо, – не покупай этого бульдожку, которого я хотела. Я передумала. Я хочу шпица, смотри не забудь.

Они вышли на тротуар.

– Ах, карета! – вскричала мисс Ранкин. – Не хочу карету, хочу авто. Отошли ее!

– Будет сделано, – весело сказал мистер Эшбертон. – Мне показалось, что ты говорила про карету.

Подчиняясь приказу, карета укатила, а на ее место подкатило открытое авто.

– Оно такое душное и пахнет скверно! – вскричала мисс Ранкин с обворожительной гримаской. – Мы пойдем пешком. Рипли, вы с доктором Принсом будете сопровождать маму. Идемте, профессор Адами.

– Милая, милая девочка! – радостно воскликнула миссис Ранкин, обращаясь к доктору Принсу. – Так полна веселости и предвкушения жизни впереди! Она настолько выигрывает по сравнению с той, какой была прежде.

– Более чем, – сказал Эшбертон гордо и самодовольно. – Освоила аллюры большого города. «Шикарная», «крик моды» – эти словечки для нее слабы. Покончила с этой своей задумчивостью. Такая современная! Она же меняет свои решения каждые две минуты. Вот она, моя Аннабель!

В модном ресторане, где они вскоре расположились, доктор Принс обнаружил, что его любопытством и интересом полностью завладело поведение мисс Ранкин. Она пребывала в пленительно капризном настроении и держалась будто избалованный малыш, чьи противоречивые прихоти тут же исполняются пресмыкающимися родными. Она заказывала по меню блюдо за блюдом и, надувая губки, отсылала почти каждое, едва оно появлялось перед ней. Официанты убегали, возвращались, сталкивались, ублажали, извинялись и плясали под ее дудку, угождая ей. Речь ее была быстрой, оживленной, восхитительно непоследовательной, изобиловавшей противоречиями, исключающими друг друга, утверждениями, ляпами, несогласованностями и беспочвенностями. Короче говоря, всего за несколько дней она, казалось, обрела всю пустоголовую, нелогичную легковесность, которая отличает некоторые сферы модного общества.

Мистер Т. Рипли Эшбертон с обожающим преклонением и безмозглым восхищением упивался этими новыми чарами своей невесты – чарами, в которых он сразу распознал знак принадлежности к своему кругу.

Позднее, после окончания ужина, доктор Принс и профессор Адами немного задержались на углу, где их пути расходились.

– Ну, – сказал профессор, заметно размягченный превосходным ужином и вином, – на этот раз нашей барышне наконец улыбнулась удача. Недуг полностью удален из ее существа. Да-с, сэр, в свое время наша школа получит всеобщее признание.

Доктор Принс вгляделся в красивое утонченное лицо гипнотизера. И не обнаружил никаких признаков того, что этот джентльмен сколько-нибудь догадывается о диагнозе, который поставлен им.

– Как вы говорите, – ответил он, – она выглядит выздоровевшей, насколько могут судить ее близкие.

Когда у него нашлось свободное время, доктор Принс вновь вторгнулся в святую святых великого Ворчунтона Майерса, и они вместе впитывали яд никотина.

– Да, – сказал великий Майерс, когда дверь открылась и доктор Принс вместе с дымом начал просачиваться наружу, – я думаю, вы приняли правильное решение. Пока никто из заинтересованных лиц не подозревает правды и счастлив в нынешних обстоятельствах. На мой взгляд, нет никакой необходимости ставить их в известность, что feudity Beallorum et Rankinorum[2] – как вам моя латынь, доктор? – всего лишь загнана в мозг мисс Ранкин.

Неуловимый Тендерлойн[3]

А Тендерлойна нет. И никогда не было. То есть такого, какой можно обмерить рулеткой. По сути, слово это подразумевает условие или качество, как, скажем, «предосудительный» или «душа в пятках».

Ему приписывались границы и пределы, я знаю. Реалисты болтали «от Четырнадцатой до Сорок второй улицы» и «западнее» и т. д. Однако более широкое значение этого слова я храню при себе.

Подтверждение моей интерпретации этого знаменитого существительного «бойня» в роли определения я получил от Билла Джереми, одного моего приятеля с Запада. Билл живет в городишке на рубеже края луговых собачек. По временам Билл уступает потребности поддержать традицию «имбирного пива, обжигающего глотку», как выразился один шекспировский шут.

На этот раз Билл прихватил эту свою потребность в Нью-Йорк. И она навалилась на меня. Ну, вы знаете, что это означает.

Я не преминул показать Биллу дупло, высверленное в зубе города, которое вот-вот запломбируют золотой подземкой, и музей Идена, и Утюг, и трещину в окне гостиной Рассела Сейджа, а также старичка, который мальчуганом запустил камень, сотворивший эту трещину. И я спросил Билла, как ему Нью-Йорк.

– Может, ты исходил из лучших побуждений, – сказал Билл с мягким упреком, – но ты покатил по избитой колее. Счел меня за оптовика, покупающего нижнее белье для универсальной бакалеи в Сосновом Сучке, штат Северная Каролина, верно? Или за младшего партнера фирмы «Двуколер и Грин» в Джиджиукоми, штат Арахис, приехавшего для осенних закупок джинсов, женского белья и точильных камней? Не ублажай меня, будто друга-бизнесмена. По-твоему, – не унимался он, – мое дикое необузданное томление по развлечениям большого города можно насытить зрелищем восковых фигур или остроугольными творениями архитектуры? А ну-ка, вытащи потрепанный конверт со списком достопримечательностей на нем и вычеркни Бруклинский мост и пролетку, в которой Морган возвращается домой, и все остальные, потому что я займусь этим в одиночку. Тендерлойн, вот что меня манит, Жаркое «Из Вырезки» в моем вкусе.

Биллу Джереми свойственна манера что говорить, то и делать. А потому я не стал и дальше прельщать его мостом, или Карнеги-Холлом, или Мемориалом – достопримечательностями, которые щедрый душой старожил Нью-Йорка сберегает неосмотренными для своих друзей.

И под вечер Билл без всякой защиты ринулся на Тендерлойн. На следующий день он пришел, закинул ноги на мой письменный стол и поведал мне о том, как все происходило.

– Тендерлойн этот, – сказал он, – нечто среднее между дурацкими цирковыми номерами и соревнованием по пешему хождению. Передвижной праздник, что-то вроде Пасхи или попытки есть спагетти палочками на манер китайцев.

Вчера вечером я убрал всю свою наличность, кроме девяти долларов, под край ковра и отправился в путь. У меня имелось меню на эту Вырезку, и там указывалось, что начинается Тендерлойн от Четырнадцатой улицы и тянется до Сорок второй, с Четвертой авеню и Седьмой по бокам. Ну, я двинулся от Четырнадцатой, чтоб ничего не упустить. По улицам в большом числе спешили люди. И я подумал: Вырезка ну просто шипит на сковороде. Если не поторопиться, как бы не остаться без места на представлении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

© Перевод. И. Гурова, наследники, 2011.

2

Вендетта Бийллов и Ранкинов (лат.). – Здесь и далее прим. переводчиков, если не указано иное.

3

Говяжья вырезка (англ.). Прозвище нью-йоркского района на рубеже XIX–XX вв., средоточие борделей, притонов, питейных заведений и тому подобного.