Экономическая наука. Очерки интеллектуальной истории

Теории делятся на позитивные и нормативные: первые ограничиваются суждениями о том, что есть, т. е. суждениями, подтвержденными фактами, или в принципе проверяемыми путем обращения к фактам; вторые содержат ценностные суждения, т. е. суждения о том, что должно быть. Это различие часто имеет условный характер, поскольку нормативное начало может неявно содержаться в исходных постулатах теории.

Теория получает признание в качестве истинной или хотя бы правдоподобной, если есть подтверждающие ее факты и нет опровергающих. Предпосылки теории могут не совпадать с обстоятельствами появления фактов, а отнесение факта к существенным для теории или, напротив, к сопутствующим и случайным – не всегда очевидно. Кроме того, чтобы установить любой факт, внимание наблюдателя должно быть определенным образом сфокусировано. Теория – не что иное, как способ такой фокусировки, поэтому факты, как правило, нельзя считать независимыми от теории.

Начиная с 80-х годов XX в. в экономической методологии сложились новые подходы – риторический и институционально-социологический, – рассматривающие экономическую науку в единстве собственно научного знания и механизмов функционирования научного сообщества. Разнообразие направлений и школ экономической мысли с разными, порой несовместимыми методологическими установками, потребовало переосмысления прежних наивных представлений о возможности установления общего, обязательного для всех методологического стандарта. В современной экономической методологии широкое признание находит принцип методологического плюрализма, согласно которому ученый свободен в выборе средств исследования, правда, при условии четкой идентификации собственных методологических принципов (или принципов научной школы, в рамках которой он работает) и готовности к их критическому обсуждению. Последнее необходимо, чтобы плюрализм не выродился во вседозволенность, препятствующую эффективному профессиональному общению в рамках научного сообщества. В этих условиях меняются функции экономической методологии. Традиционная нормативная функция, предписывающая, как должно вести исследования, теряет былое значение. Методология становится дескриптивно-аналитической, изучающей, как фактически генерируются новые знания, ведутся исследования, функционирует научное сообщество. Формируется ее профессионально-этическая функция, призванная в условиях методологического плюрализма и растущей дифференциации знания совершенствовать механизмы внутринаучной коммуникации и содействовать взаимопониманию между экономистами разных специализаций и научных направлений.

1.2. Две модели экономической науки

Экономика как научная дисциплина сложилась в Западной Европе в XVIII в. на основе обобщения идей и опыта так называемой эпохи меркантилизма – двух столетий полемики о принципах экономической политики государств. Другим мощным фактором и стимулом ее формирования служил идеал науки, который в век Просвещения опирался на успехи и отражал опыт классической механики с ее строгим теоретическим каркасом. Под влиянием этих разнонаправленных факторов с самого начала были предложены две разные модели новой науки, которую стали называть политической экономией. Их характерными представителями были два знаменитых шотландца: сэр Джеймс Стюарт и Адам Смит.

«Принципы исследования политической экономии» Джеймса Стюарта [Steuart, 1767] базировались на концепции научного знания, в которой теоретическое начало было сознательно подчинено началу практическому: экономика как наука ставилась на службу экономики как искусства. Стюарт изначально предполагал, что экономика нуждается в мудром правителе, и задача новой науки – вооружить его принципами, которые помогут всякий раз в меняющихся обстоятельствах выбирать верный курс экономической политики. Своими «Принципами» он задал гибкую систему ориентиров для обсуждения экономических проблем, оценки ситуаций и выработки решений.

Экономика по Стюарту представляла собой сочетание трех начал [Urquhart, 1996, p. 382–383]:

– природы человека, задающей универсальные принципы его поведения, прежде всего приоритет собственных интересов;

– истории, определяющей изменчивость и разнообразие естественных, геополитических, культурных (включая «дух народа») условий, в которых эти принципы действуют;

– модели взаимодействия двух первых начал – фактически типа социального строя.

Подход Стюарта допускал различную субординацию основных начал и, соответственно, существование различных экономических систем, одновременно оставляя место для проявления воли правителя. По его образному выражению,

торговые нации Европы подобны флоту из кораблей, каждый из которых стремится первым прибыть в определенный порт. На каждом государь – его капитан. В их паруса дует один ветер; этот ветер – принцип собственного интереса… Естественные преимущества каждой нации – это разная мера качества плывущих судов, однако капитан, ведущий свой корабль с наибольшим умением и изобретательностью… при прочих равных условиях, несомненно, выйдет вперед и удержит свое преимущество [Steuart, 1767, p. 333–334].

Стюарт не претендовал на открытие универсальных экономических законов, для него важнее было, чтобы степень определенности знания соответствовала природе изучаемого предмета. Эта установка дорого обошлась автору. Сознавая сложность своего предмета, Стюарт обставлял свои обобщения многочисленными уточнениями и оговорками, что сильно утяжеляло стиль трактата и затрудняло его восприятие современниками. Примером для подражания стало разве что название работы Стюарта: позже «Принципами политической экономии» именовали свои главные сочинения Джеймс и Джон Стюарт Милли, Давид Рикардо, Симон де Сисмонди, Томас Мальтус, Джон Р. Мак-Куллох и другие известные экономисты. Однако в содержательном и методологическом отношениях законодателем моды в нарождавшейся науке стала другая работа – «Исследование о природе и причинах богатства народов» А. Смита, вышедшая в 1776 г. [Смит, 2007].

Научным идеалом Смита была физика Ньютона. За внешним непостоянством и разнообразием экономических явлений Смит искал их общие причины и неизменную природу. Выражением истинной природы экономики он считал ее «естественное» состояние, точнее – некоторую последовательность таких состояний, или траекторию экономического роста, которая служит осью притяжения в колебательном движении реальных народнохозяйственных процессов.

Теория для Смита была характеристикой экономики в чистом виде, как идеально отлаженного часового механизма[1]. В этом его подход радикально отличался от подхода Стюарта, который нацеливал на охват объекта во всей его сложности. Для Стюарта экономика ассоциировалась скорее с таким часовым механизмом, который часто барахлит и постоянно нуждается в настройщике.

В столкновении принципов простоты и сложности победила модель А. Смита, и экономическая наука стала развиваться преимущественно как наука теоретическая, ориентированная на идеалы и нормы естествознания. Правда, эта победа никогда не была полной. Политическая экономия выросла из моральной философии и традиционно классифицировалась как наука моральная, или – в современных терминах – общественная, а потому не вполне подпадающая под канон естествознания. У самого Смита стремление к простоте и универсальности теоретических принципов уравновешивалось исторической эрудицией и житейским опытом автора. В последующей истории экономической науки такое сочетание достигалось не всегда, и ее канонический образ регулярно подвергался критике за неоправданное упрощенчество и отрыв от реальности.

1.3. Картины экономической реальности

Выделение экономики как объекта познания только на первый взгляд может показаться простой задачей. Отнюдь не случайно, что ранние общества, судя по исследованиям антропологов, вообще не знали такого понятия. Социолог Карл Поланьи назвал такое положение «анонимностью экономики»: в ранних обществах «экономический процесс институционально оформляется посредством отношений родства, брака, возрастных групп, тайных обществ, тотемных ассоциаций и общественных торжеств. Термин “экономическая жизнь” не имеет здесь очевидного значения» [Поланьи, 2004, с. 18]. Понятие экономики, согласно Поланьи, возникло лишь после того, как сама экономика как объективное явление выделилась из нераздельной прежде социальной ткани в автономную подсистему общества, что и произошло в процессе формирования рыночных экономик уже в Новое время.

Стоит заметить, что этимологический предшественник современной «экономики» – древнегреческое слово «ойкономия» было гораздо шире по значению и охватывало все, что относилось к ведению домашнего хозяйства – от агротехники до бытовой гигиены и семейных отношений. Знания на столь разнородные темы могли соседствовать в нравоучительных трактатах типа знаменитого «Домостроя», но не имели шансов стать единой наукой.

Кристаллизация представлений об экономике как объекте теоретического познания шла по двум линиям: одна выстраивалась вокруг особого предмета – материального богатства, другая – вокруг особого типа поведения людей, мотивированного исключительно их частными интересами. На этой основе сформировались две базовые картины экономической реальности, или онтологии, которые с долей условности можно назвать, соответственно, продуктовой и поведенческой[2].

Первым из крупных экономистов, кто проявил осознанный интерес к картинам экономической реальности, или онтологиям как особому типу знания, был, по-видимому, Шумпетер. В своей «Истории экономического анализа» он отметил:

Чтобы иметь возможность сформулировать какую бы то ни было проблему, прежде мы должны иметь перед собой образ некоторой взаимосвязанной совокупности явлений в качестве заслуживающего внимания объекта наших аналитических усилий… Такого рода видение не только исторически должно предшествовать началу исследования в любой области, но может и заново вторгаться в историю каждой сложившейся науки всякий раз, когда появляется человек, способный видеть вещи в таком свете, источник которого не может быть найден среди факторов, методов и результатов, характеризующих ранее достигнутый уровень развития науки [Шумпетер, 2001, с. 49].

Систематическая работа по выявлению и анализу экономических онтологий началась позже и была связана с переосмыслением истории экономической науки на базе методологических идей Имре Лакатоша. Идентификация и сопоставление конкурирующих научно-исследовательских программ предполагали прежде всего выявление их онтологической компоненты, или, в терминах Лакатоша, «жесткого ядра». Это позволило выработать новое, более емкое представление о логике развития экономической науки, показать, что структура экономического знания, с точки зрения его содержания, формировалась главным образом путем расширения спектра научно-исследовательских программ и сложившихся на их основе научных направлений, школ и традиций.

1.3.1. Дуализм картины экономической реальности классической школы политической экономии

Обе базовые экономические онтологии – продуктовую и поведенческую – можно найти уже у А. Смита. В его теоретической системе явно выделяются два блока.

Один связан с метафорой «невидимой руки», согласно которой рынок координирует действия людей, направляя частный интерес каждого его участника на поиск путей удовлетворения общественного спроса. Это был смелый контринтуитивный вывод. Вопреки общепринятому мнению, он утверждал, что между частными и общественными интересами нет антагонизма. Этот вывод лежал в основе нарождавшейся либеральной идеологии, выражая веру Смита в способность рынка к саморегулированию, подкрепляя его приверженность принципам свободы торговли и предпринимательства, скептицизм в отношении государственного регулирования экономических процессов.

Поясняя свою мысль, Смит ссылался на тенденцию рынков к взаимному уравновешиванию спроса и предложения и, соответственно, тяготение цен к их естественному (читай – равновесному) уровню. В свою очередь, эту тенденцию он выводил из двух простых зависимостей: а) превышение спроса над предложением повышает цену (и доходность) товара и тем самым б) привлекает дополнительные ресурсы на данный рынок, восполняя недостаточное предложение. Симметричный уравновешивающий механизм «запускается» в случае превышения предложения над спросом.

Второй блок теоретической системы А. Смита покоится на абстракции общественного продукта. Экономика предстает как процесс непрерывного кругооборота некоторого однородного субстрата – общественного продукта, обеспечивающего материальную базу всей жизнедеятельности общества. Каждый год он распределяется между всеми классами общества, потребляется ими и снова воссоздается трудом производительных работников. Эта продуктовая онтология задает четкую и жесткую рамку для анализа зависимостей, определяющих возможности и последствия структурных сдвигов в распределении и использовании производимого богатства (пропорциях потребления и накопления, соотношениях заработной платы, прибыли и ренты и т. д.), предпосылки и пределы его роста.

Звено, которое связывает два блока, – понятие естественной цены. Механизм «невидимой руки» призван объяснить единство естественных и рыночных цен (в силу их совпадения в естественном, т. е. равновесном состоянии экономики) и, следовательно, правомерность использования в экономических измерениях естественных, т. е. равновесных цен взамен фактических рыночных. Это дает единое и устойчивое во времени мерило всех продуктов. В результате общественный продукт как конгломерат разнородных благ, произведенных нацией в течение года, может быть представлен как нечто единое, как особый предмет изучения.

Вопреки распространенному убеждению, именно образ кругооборота общественного продукта, а не анализ рыночной конкуренции, стал первой научной картиной экономической реальности – сначала у физиократов, затем у Смита. Важнейшие собственно научные достижения классической политической экономии базировались именно на продуктовой онтологии[3], для которой были характерны:

– предпосылка естественного (нормального, сбалансированного) состояния;

– выделение важнейших структурных инвариантов, описывающих такое состояние (затраты-результаты, продукт-доходы, сбережения-инвестиции и т. д.);

– акцент на ресурсные (материальные) факторы распределительных отношений и экономического роста.

Что касается поведенческой онтологии, то у Смита она еще не стала основой научной теории. В описании рыночного механизма Смит не был оригинален и не шел дальше представлений здравого смысла своей эпохи. Как и Исаак Ньютон, он верил, что естественный мир гармоничен в силу его божественного происхождения. В результате образ «невидимой руки» Провидения, гармонизирующей частные интересы с общественным благом, сразу же стал ядром идеологической доктрины, но лишь спустя век – в результате маржиналистской революции – развился в научную онтологию для целого спектра исследовательских программ.

Раздвоенность картины экономической реальности в классической политэкономии создавала значительные трудности при определении ее предмета. Первая же систематическая попытка такого рода, предпринятая Дж. С. Миллем в его методологическом очерке в 30-е годы XIX в., натолкнулась на проблему разграничения факторов богатства и, соответственно, наук, их изучающих. Милль сознавал, что рост богатства во многом обусловлен состоянием производственно-технической базы, изучение которой не входит в сферу компетенции экономиста: «Так, производство зерна посредством человеческого труда – это результат закона разума и многих законов материи». Его решение проблемы поначалу было прямолинейным: «Те законы, которые представляют собой исключительно законы материи, относятся к ведению физической науки… законы же человеческого разума, и никакие иные, – в ведении политической экономии, которая окончательно суммирует совместный результат действия тех и других». Соответственно, политическая экономия определялась как наука об общих законах рационального человеческого поведения по сравнению с естественными науками, изучающими общие законы материи. «Достаточно универсальный» характер общественных законов Милль объяснял их сводимостью к «элементарным законам человеческого ума», иначе говоря, наличием некоторой общей природы человека. Так, в случае производства зерна «закон разума состоит в том, что человек стремится обладать средствами существования и, в конечном счете, действует ради их обеспечения» [Милль, 2007а, с. 996–1000].

Однако после написания собственных трудов по политической экономии Дж. С. Милль заметно скорректировал позицию. Прежде всего, он признал, «что притязать на научный характер политическая экономия имеет право «лишь благодаря принципу конкуренции», ибо только на его основе «можно сформулировать довольно общие и обладающие научной точностью принципы, в соответствии с которыми будут регулироваться ренты и т. д.» [Милль, 2007б, с. 308]. Кроме того, он стал разграничивать законы производства и законы распределения и приравнял законы производства к «истинам, свойственным естественным наукам» и не имеющим в себе «ничего, зависящего от воли» [Там же, с. 106, 269][4].

Уточнив первоначальную позицию, Милль явно пошел навстречу практике тогдашней политэкономии, как она была представлена трудами А. Смита и Д. Рикардо, Т. Мальтуса и Жана-Батиста Сэя. Законы поведения нужны были «классикам» главным образом для того, чтобы оправдать сведение собственно теории политической экономии к анализу равновесных (естественных) состояний и, стало быть, к незыблемым «законам производства». Соответственно, определение политической экономии как моральной науки, науки о поведении, оказывалось в значительной мере формальной данью традиции. Показательно, что такой авторитетный и в то же время нейтральный наблюдатель, как философ Иммануил Кант, не относил политическую экономию к сфере «моральных», или практических наук, считая ее наукой, основанной на «естественной причинности» (цит. по: [Murphy, 1993, р. 36]).

Итак, классическая политическая экономия была, прежде всего, теорией богатства. Она изучала экономику преимущественно «на выходе», со стороны материального результата производственной деятельности – общественного продукта, его структуры и динамики. Продуктовая онтология классической школы активно использовалась и в дальнейшем – в исследованиях Карла Маркса, Василия Леонтьева, Пьеро Сраффы, Луиджи Пазинетти [Курц, Сальвадори, 2004], в различных теориях роста, а также в экономической статистике. Тем не менее главные события, определившие пути развития экономической науки в последующий период, были связаны с выявлением и освоением новых сторон экономической реальности.

В ходе маржиналистской революции (70–90-е годы XIX в.) основное внимание сместилось в сферу обмена и сфокусировалось на самом процессе деятельности, на поведении экономических агентов, прежде всего на принятии ими решений по распределению (аллокации) и использованию ресурсов. Соответственно, различные маржиналистские школы, неоклассическая микроэкономика, включая неоинституционализм, и ряд новейших направлений макроэкономики взяли за основу поведенческую онтологию.

Наконец, осознание того, что поведение экономических агентов, в свою очередь, зависит от сложившихся норм и правил, стимулировало появление еще одной базовой онтологии – институциональной. Ее взяли на вооружение в XIX в. – историческая школа, в XX в. – традиционный институционализм и некоторые течения в рамках нового институционализма.

Каждой картине экономической реальности соответствуют своя эмпирическая база и свои методы ее изучения. Так, продуктовая онтология ориентирует на работу с макроэкономическими данными. Поведенческая онтология – это, напротив, онтология микроуровня. Она предполагает изучение актов выбора экономических агентов на основе их ожиданий, предпочтений и оценок вероятных исходов принимаемых решений. Институциональная онтология нацелена на описание исторически обусловленных стереотипов и норм поведения, организационных структур экономической деятельности, характера их эволюционных изменений.

Если одни и те же явления рассматриваются в контексте разных картин экономической реальности, они получают, как правило, альтернативные, контекстно обусловленные, толкования. Например, рыночные цены могут представляться и как соотношение трудовых затрат (производственно-продуктовая онтология), и как договор, уравновешивающий спрос и предложение сторон (поведенческая онтология), и как общественная норма обмена (институциональная онтология).

Сама по себе опора на определенную онтологию не предполагает замкнутости на соответствующее предметное поле. Каждый экономист более или менее отчетливо сознает, что хозяйственные процессы складываются из действий людей, что эти действия люди сообразуют с материальными и институциональными условиями среды, и что их общий результат выражается в некоторой совокупности благ, удовлетворяющих человеческие потребности. Выбор онтологии – это выбор ракурса рассмотрения объекта: что принимается в качестве предпосылок, как разграничиваются параметры и переменные и т. д.

Можно выделить три основных вектора развития онтологических представлений об экономике в постклассический период:

– краткосрочная модификация исходной преимущественно продуктовой онтологии;

– кристаллизация альтернативной поведенческой картины экономической реальности;

– попытки выдвижения специфически социальной онтологии для экономической науки.

1.3.2. Кейнсианский вектор

Установка «классиков» на изучение равновесных состояний экономики как единственно достойный предмет теоретического познания придавала новой науке весьма абстрактный характер. Внимание фокусировалось на стационарных процессах и долгосрочных трендах, тогда как краткосрочные отклонения от равновесия объявлялись результатом действия случайных или, во всяком случае, несущественных факторов. Так, приняв Закон Сэя, который, по существу, снимал проблему согласования спроса и предложения на макроуровне, лидеры классической школы (Ж.-Б. Сэй, Д. Милль, Д. Рикардо, Дж. С. Милль) вывели из сферы теоретического анализа такие явления, как денежные кризисы и кризисы перепроизводства, и тем самым отгородились от острейших практических проблем экономической политики.

Исторически наиболее ранние попытки выдвижения концепций, выходивших за эти узкие рамки, были связаны с вовлечением в экономический анализ краткосрочных факторов экономической динамики, которые с самого начала оказались тесно переплетенными с включением денег в картину экономической реальности.

Показательна судьба одной из первых попыток преодолеть смитианский канон, предпринятой в Англии в самом начале XIX в. коммерсантом и общественным деятелем Генри Торнтоном. К тому времени идеи А. Смита успели стать частью мировоззрения образованных слоев британского общества, и не только эпигоны, но и критики Смита воспринимали экономику в понятиях и образах «Богатства народов».

Одной из характерных черт этого взгляда было представление об истинной экономике как реальной экономике в противовес денежной. Обмены товаров на деньги и денег на товары понимались не иначе, как промежуточные акты, от которых в теоретическом анализе можно и нужно абстрагироваться. Реальное значение придавалось только конечному результату: обмену товара на товар при пассивной роли денег-посредника. Для Смита сами деньги были техническим средством обращения, частью реальных капитальных запасов общества (массой денежного металла в обороте). Это представление органично сочеталось с количественной теорией денег в версии Дэвида Юма, по которой изменения денежной массы затрагивали только номинальные величины и не влияли на реальные экономические процессы.

Как практик, Торнтон не мог согласиться с таким подходом и дополнил общую картину еще одним элементом. Он показал, что в экономике наряду с жестким каркасом, задаваемым объемными и структурными характеристиками общественного продукта, действует еще один значимый фактор, который прежде оставался за рамками экономического анализа. Этот фактор – доверие. В самых первых строках своей книги Торнтон подчеркнул связь этого фактора с уровнем хозяйственной активности: «в обществе, в котором законность и чувство морального долга слабы, и, следовательно, собственность не имеет надежной защиты, уровень доверия и кредита будет, разумеется, низким; не будет велик и объем торговли» [Thornton, 1802, p. 14; Торнтон, 2004, с. 448–493]. Кредитно-денежная система выступала механизмом поддержки такого доверия. Работая на кредитном рынке, Торнтон хорошо понимал, что экономические обмены не сводятся к товарным обменам, что на практике товары и услуги нередко обмениваются на обязательства (т. е., по сути дела, обещания) будущих платежей, и что возможность таких сделок придает экономике дополнительные важные свойства.