Синтетическая утопия: за гранью кода. Книга 2. Часть 3. «Паутина»

Арине показалось, что в зале стало тише. Даже те, кто до этого сидел расслабленно, теперь чуть подались вперёд, вглядываясь в плавно переливающийся контур на голограмме.

Врач продолжил:

– ALIS не «включает» воспоминания. Он помогает мозгу самостоятельно вернуться к ним в правильной последовательности. Сначала – телесные ощущения, затем – эмоциональные отклики, позже – фрагменты впечатлений. У каждого из вас этот путь будет свой: у кого-то он начнётся с дыхания, у кого-то – с тепла в груди, у кого-то – с узнавания чьего-то голоса или взгляда.

Он поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с залом.

– Это не должно вас тревожить. Память – всегда больше, чем слова. И больше, чем образы. Часто она начинается в теле. ALIS лишь помогает этому процессу быть мягким и безопасным.

Голограмма погасла, и пространство вновь оказалось залито ровным светом.

– В течение ближайшего часа медсёстры установят интерфейсы всем пациентам. Это займёт несколько минут. Вы не почувствуете боли, только лёгкое тепло. После установки мы рекомендуем провести время спокойно: прогуляться, пообщаться, отдохнуть, не уходить далеко от общих зон.

Женщина-врач сделала один шаг вперёд, завершая:

– Если у вас возникнут ощущения, эмоции, образы, которые вы не можете объяснить – не пугайтесь. Это не симптомы. Это – возвращение. И оно под вашим полным контролем.

Она улыбнулась мягко, уверенно, почти по-доброму.

– Мы рядом. И мы пройдём этот путь вместе.

Брифинг подошёл к концу.

Но впереди было утро, которое изменит многое.

Установка ALIS заняла меньше времени, чем ожидалось. Медсёстры двигались очень спокойно, почти ритуально, будто каждый их жест был заранее выверенным элементом церемонии. Небольшие дуги – тонкие, прозрачные – крепились к вискам одним мягким движением, после чего кратко вспыхивали приглушённым янтарным светом, подтверждая активацию.

Люди выходили из процедурного кабинета по одному.

Их лица выглядели нормально – никто не выглядел взволнованным, никто не дрожал, никто не искал глазами врача в поисках гарантии безопасности. Но в их взглядах уже появилось нечто едва уловимое – то ли ожидание, то ли настороженность, то ли просто ощущение, что внутри них началось тихое движение, которое они не могли остановить.

Центр словно подстроился под это состояние.

Свет стал чуть мягче, тише заиграла музыка, кора дубов за окнами отбрасывала почти акварельные тени на пол. Весь день вдруг приобрёл медленный, вязкий ритм, будто время решило идти осторожнее, чтобы не нарушить тонкий процесс, начавшийся внутри каждого.

Джейсон Рид стоял возле одной из стеклянных перегородок и смотрел на свои руки – не с тревогой, скорее с недоумением. Ему казалось, что движения пальцев стали чуть медленнее, чем обычно, но в то же время точнее, словно он вспоминал что-то очень старое и в то же время родное. Он попытался сжать ладони в кулаки – и почувствовал тепло, распространяющееся по запястьям вверх, к предплечьям.

В дальнем углу Арина Нокс присела на низкий диван и на мгновение прикрыла глаза. Её тело откликнулось первым: лёгкая дрожь пробежала по плечам, а за ней – ощущение, что кто-то незримый в прошлом стоял слишком близко, и расстояние между ними когда-то было куда меньше, чем принято между незнакомыми людьми. Она открыла глаза, сделала глубокий вдох и попыталась выбрать рациональное объяснение. Но его не было.

Ей казалось, что воздух вокруг стал плотнее.

Теплее.

Мелани Райдер стояла у стойки с водой, держа стакан двумя руками. Её движения были плавными, но взгляд – сосредоточенным. Когда вода коснулась её губ, она внезапно почувствовала короткий, почти неуловимый толчок в груди – мгновенную эмоциональную вспышку, похожую на половину воспоминания, оставшегося где-то между дыханием и сердцебиением. Она крепче сжала стакан, выравнивая дыхание.

Она знала, что это – эффект интерфейса.

Она знала, что это – ожидаемо.

Но тело реагировало так, словно она почувствовала чью-то интонацию в собственной крови.

Итан Коул стоял недалеко, наблюдая за людьми вокруг. Его лицо оставалось спокойным, но внутри уже возникало странное притяжение к тем, кто был в зале. Не к кому-то конкретному – ко всем сразу. Он чувствовал их дыхание, их движения, их внутренние колебания. Ему казалось, что он слышит не разговоры, а ритм, общий для всех – как будто вся группа пациентов была когда-то связана одним потоком.

Он провёл рукой по виску, и его пальцы на долю секунды задержались на ALIS – не потому что тот причинял неудобство, а потому что где-то в глубине сознания вспыхнуло ощущение, будто он уже носил нечто подобное… когда-то. Давно. В другом состоянии.

Когда очередь дошла до Дейла, он поднял голову и удивлённо вскинул брови.

Не возмущённо – скорее с искренним вопросом:

«Мне-то это зачем?»

Он не стал произносить это вслух, но медсестра уловила этот взгляд сразу —

и едва заметно качнула головой, словно отвечая на несказанное.

Тихо, почти шёпотом, чтобы никто рядом не услышал, она наклонилась к нему и сказала:

– Не волнуйтесь. В вашем устройстве нет активного модуля. Это просто чтобы никто не задавал вопросов. Людям не нужно знать… почему вы помните больше.

Она произнесла это без тени осуждения – лишь как факт, который надо учесть ради спокойствия других.

Дейл едва заметно кивнул: он понял всё без слов.

С ним обращались не как с исключением, а как с человеком, которого нужно защитить от лишнего внимания.

Ему прикрепили дугу – она просто легла на кожу, как украшение без функции.

Когда он возвращался в зал, поток пациентов чуть расступался – неосознанно, интуитивно. Не потому, что Дейл смотрел иначе, а потому что кто-то внутри них реагировал на него тонкими, почти непонимаемыми импульсами.

Не память.

Не образ.

Но что-то близкое к вниманию.

И только в самом конце, когда медсёстры собирали контейнер с пустыми упаковками, одна из них, проходя мимо закрытого блока в дальнем коридоре, постучала в дверь и вошла внутрь.

Там, за столом, сидел Макс.

Ему тоже протянули устройство – точно такое же, прозрачное, лёгкое.

И оно, как и у Дейла, было пустым, без начинки.

Он молча кивнул, позволив установить его на висок.

Ни удивления, ни вопросов.

И медсестра, выходя, прикрыла за собой дверь чуть тише, чем обычно —

так, как прикрывают её перед кем-то, кто слишком многое знает,

и от кого зависят вещи, о которых другие даже не догадываются.

Глава 6. Тени прошлого.

Лаунж-зона в этот день напоминала зал ожидания перед каким-то невидимым праздником: свет был чуть мягче обычного, музыка – тише, голоса – теплее, чем в первые дни после пробуждения. После запуска ALIS люди словно начали вырастать из собственных оболочек – не физически, а внутренне: кто-то останавливался посреди фразы, будто его изнутри тронуло что-то очень важное; кто-то прикладывал ладони к груди или к вискам, не веря, что это лёгкое, почти щекочущее напряжение действительно исходит из памяти, а не из системы; кто-то смотрел на соседа так, словно видел его впервые и в то же время очень давно.

Рейчел сидела у окна, в одном из тех кресел, которые обычно занимают люди, желающие остаться на виду, но при этом иметь возможность сделать вид, что они ни при чём. Она смотрела на происходящее, стараясь, чтобы её собственное лицо оставалось спокойным, и ощущала, как пространство вокруг постепенно наполняется чем-то узнаваемым – запахами, интонациями, жестами, – всем тем, что ещё вчера казалось окончательно потерянным за гранью симуляции.

Чья-то рука осторожно легла на плечо другого человека; кто-то тихо рассмеялся – совсем иначе, чем смеялся здесь, в центре, эти двадцать с лишним дней, – смех вышел более свободным, звонким, с той ноткой самоуверенного вызова, которую рождает лишь сознание собственной значимости. Двое мужчин переглянулись – один из них медленно прикрыл глаза, будто пытаясь поймать ритм барабанов, которых здесь не было, но которые явно звучали где-то в его ушах; второй неожиданно выпрямился, поправил воображаемый воротник парадного мундира и пробормотал что-то про «последний турнир амритов», сам удивляясь, откуда взялись эти слова.

Память возвращалась им кусками – не сюжетами, не картинками, а ощущениями:

запах нагретых кристаллов после Спектрального Показа,

вкус амриты на Балах Золотой Крови,

гул толпы во время гонок на болидах,

ощущение ткани на коже,

чьих-то пальцев на запястье.

Они оживали, вспоминая.

Рейчел – наоборот, всё сильнее ощущала, что остается в стороне от этого праздника узнавания.

Она видела, как молодая женщина с высоким хвостом остановилась посреди зала, уронив пластиковый стакан с водой, и прошептала, не веря самой себе:

– Ты же… ты был на Пирах Бессмертных. Ты… выбрал… меня своей амритэей…

Мужчина, к которому она обратилась, сначала растерянно заморгал, потом на его лице медленно проступила пунцовость, в которой сплелись и смущение, и возбуждение, и азарт хищника:

– Господи… да. Это действительно была ты…Ты ничуть за эти 5 лет не изменилась!..

Они засмеялись вдвоём, как люди, случайно встретившиеся спустя долгие годы, и Рейчел вдруг почувствовала, что если не встанет сейчас, то потом уже не решится.

Она поднялась, аккуратно, словно нога могла зацепиться не за ковёр, а за какой-то невидимый порог в прошлом, и направилась к группе, где только что прозвучало знакомое имя.

– Простите… – она остановилась на расстоянии вытянутой руки, стараясь не вклиниться, а лишь слегка примкнуть. – Вы говорили про Торжества Золотой Крови?

Мужчина и женщина обернулись к ней; оба всё ещё светились тем внутренним теплом, которое остаётся на коже после вспышки памяти.

– Да, – первым ответил он. – Похоже, мы там пересекались. Вы тоже были… чьей-то амритэей?

Она кивнула, почувствовав, как внутри поднимается почти забытое чувство – то самое, которое когда-то окрашивало каждый её выход в мир: лёгкая, сладкая уверенность в том, что на неё посмотрят.

– Да. Я… была примой амритэей, – произнесла она. – Меня звали Мелис.

Имя легло между ними, как брошенный в воду камень.

Но круги почему-то не пошли.

Женщина слегка нахмурилась, прищуриваясь, будто пыталась мысленно примерить это имя к её лицу, к фигуре, к голосу.

– Мелис…Прима? – протянула она. – Нет. У меня не складывается картинка. Прости. Мне кажется, я бы приму запомнила.

– Прима-амритэя? – переспросил мужчина, и в его голосе зазвучала не только вежливость, но и едва уловимый скепсис. – Я не помню тебя совсем… Там вроде бы другая была примой. Она была совсем…

Он запнулся, подбирая слово, и этим паузой сделал больнее, чем любым приговором.

– …иной, – наконец сказал он. – Другой пластики. Другого света.

«Другой света».

Рейчел ощутила, как у неё по позвоночнику медленно прошёл холод. Она не стала спорить – только благодарно кивнула, хотя сердце уже стучало слишком часто. Повернулась и отошла – не слишком быстро, чтобы не показаться бегущей, и не слишком медленно, чтобы не растягивать собственное унижение.

Она попробовала ещё раз – с другими людьми, с теми, кого помнила лучше: высокие статные амриты, которые никогда не выходили в зал без сопровождения камер; пара из тех, кто сидел по правую руку от ложи Архонта; женщина, чьё платье на одном из Пиров Бессмертных сорвало шквал люксов и навсегда вошло в Сияющие Хроники.

Везде она называла одно и то же:

– Я Мелис. Мы встречались на Балах Золотой Крови…

– Я была прима-амиритэей Архонта…

И каждый раз натыкалась на одно и то же вежливое недоумение.

Кто-то смущённо улыбался и говорил: «Нет, простите, не помню… Может быть, память ещё поднимется»,

кто-то «вспоминал» другую девушку в этом месте её биографии,

кто-то уверенно утверждал, что прима-амритэя «совсем другая» – выше, тоньше, резче, будто выточена светом.

В какой-то момент Рейчел поняла, что не выдержит ещё одной такой вежливой неузнаваемости, и, прежде чем произнести своё имя в очередной раз, сама его в себе оборвала.

Если никто не помнит Мелис…

Может быть, кто-то ещё помнит Астерию.

Она остановилась посреди зала, чувствуя, как ALIS едва ощутимо пульсирует у виска, и вдруг очень отчётливо увидела перед собой ту, другой, – женщину в сверкающем белом, которая шла по мраморному помосту под гул хроник, когда город замирал, чтобы посмотреть на неё одну.

Белое платье, прошитое золотым, шлейф, тянущийся, как луч, корона, вспыхивающая целым спектром света на фоне витражных башен, – всё это было ею.

Ею, но не в этом теле.

И всё-таки она сделала ещё один шаг – к небольшой группе людей, обсуждавших то самое венчание Архонта, которое когда-то разделило мир на «до» и «после».

– Простите, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вы говорите об Архонтессе?

Они обернулись – двое мужчин и женщина с идеально уложенными волосами, в халате центра, который на ней сидел так, будто и он был частью коллекции.

– О ней, – кивнул один из мужчин. – О ком же ещё?

Рейчел выровняла плечи.

– Её звали Астерия, – произнесла она. – И это… была я.

Слова прозвучали неожиданно тихо, но она знала: каждый слог сейчас весит больше, чем все её предыдущие попытки.

Повисла тишина – не долгая, но достаточно плотная, чтобы успеть почувствовать в ней что-то похожее на приговор.

– Ты?!? – первая отрицательно качнула головой женщина. – Прости. Но ты же на неё совсем не похожа. Астерия была абсолютно не такой.

Она не говорила «лучше», «выше», «красивее» – Рейчел и сама поставила бы эти слова на первое место, но от этого отрицания «не такой» стало только больнее.

– У неё было… другое лицо, – добавил один из мужчин, словно оправдываясь. – Понимаешь, её невозможно было спутать ни с кем. Когда на неё упал последний луч часов Хрустального Спектра, весь Храм видел только её. Она сияла.

Второй подхватил, уже почти вдохновлённо:

– Да, этот свет… Как будто сама система усиливала её. Даже хроники писали, что камера не выдерживает, – всё время пересвечивала.

«Это была я», – хотелось крикнуть.

Та самая пересветка.

Тот самый шлейф.

Тот самый выход, когда весь город затаивал дыхание.

Только тогда у неё было другое тело: почти невесомое, отточенная до совершенной линии шея, белые волосы, переливающиеся, как свет через кристалл; другой шаг, другой голос, выверенный под интонации чужой, недосягаемой сущности.

Астерия.

– Ты на неё не похожа, – мягко, но твёрдо подытожила женщина. – Совсем.

Рейчел почувствовала, как всё внутри проваливается, словно под ногами исчез маленький, но очень важный фрагмент опоры. Она кивнула – не доверяя голосу, – и отошла, позволив другим продолжить разговор о «той, которая сияла, потому что сама и была как весь Свет».

Она вернулась к своему окну, опустилась в кресло и, наконец, позволила себе не удерживать осанку. Спина чуть согнулась, пальцы, лежащие на подлокотниках, стали похожи на руки утопающего, который держится за край лодки не потому, что верит в спасение, а потому, что не умеет отпускать.

Люди вокруг продолжали вспоминать:

«Я был(а)»,

«Я помню».

Она тоже была. Причём на вершине того мира. Над всеми ними.

Только в том мире её видели через призму чужого замысла.

Мелис, которую система переписала, превратив в Астерию;

Астерия, которую теперь вспоминали как чистый свет без тени человеческого тела;

и Рейчел, которая сидела здесь, в лаунж-зоне реабилитационного центра, в собственном, наконец-то настоящем теле, и не могла доказать никому, что все эти прекрасные воспоминания когда-то принадлежали и ей тоже.

И в какой-то момент она поймала себя на мысли, что если сейчас кто-нибудь назовёт Астерию «богиней», она не выдержит и просто уйдёт, чтобы не услышать, как они восторгаются тем, во что её когда-то превратили без спроса.

Рейчел ещё сидела у окна, едва заметно наклонившись вперёд, словно пытаясь удержать собственное дыхание под контролем, чтобы не сорваться – не на людей, не на память, не на ту чужую женщину, которую они упорно продолжали видеть вместо неё. Тонкая дрожь проходила по пальцам каждый раз, когда кто-то в зале произносил слово «Архонтесса» или «Астерия» с тем почти религиозным оттенком, от которого у неё внутри всё сжималось.

Её унижение было тихим, беззвучным, почти благородным – и именно от этого таким мучительным. Она понимала, что никто не виноват; что люди вспоминают лишь то, что видели; что в том мире сиял не человек, а образ, созданный искусственно, доведённый до совершенства. Но от этого боль не становилась легче.

Она почти уже поднялась, собираясь уйти из лаунж-зоны, когда зал неожиданно расцвёл другим – более ярким, почти электрическим – возбуждением.

Сначала это был лишь сдержанный вздох где-то справа.

Потом тихое «ой…», которое больше напоминало молитву.

Потом – как волна, которая сначала касается только носков ног, а затем мгновенно накрывает по пояс – по залу прошёл полушёпот, узнавание, восторг.

– Это он…

– Боже… это же он!

– Люксен… Люксен здесь!

– Смотрите, это Люксен!

И в ту же секунду вся её собственная боль исчезла, как будто её пальцами перехватили воздушный поток. Она резко подняла голову – не сразу понимая, что происходит – и увидела, как люди встают, тянутся, поворачиваются, будто их с разных сторон притягивает одна и та же точка.

Толпа словно распустила лепестки, создавая коридор, и в центре этого коридора появился он.

Дейл.

Настоящий.

Живой.

В простом сером, без единой короны, без света, без программы, без того бесконечного совершенства, которое создавала симуляция – но от этого он почему-то выглядел намного реальнее и намного сильнее, чем любой из тех, кем он был в том мире.

Рейчел едва не вскрикнула – не от восторга толпы, а от резкого, острого всплеска надежды. Он узнает. Он помнит. Он видел её там иначе, чем остальные. Он был ближе к Астерии, чем кто-либо. И если уж кто-то и сможет отличить живой свет от искусственного, то это будет он. Ну и к тому же – это же был не просто Люксен, а Дейл, её Дейл, любовь её жизни. Тот, ради завоевания которого, она и отправилась в загрузку.

Она поднялась и шагнула вперёд – не думая, не анализируя – просто на автомате, как будто её выталкивала не толпа, а что-то внутри самой души, требующее, чтобы он посмотрел на неё и сказал:

да, я знаю, кто ты.

Но подойти к нему оказалось сложнее, чем казалось. Люди, не сговариваясь, сделали шаги навстречу Дейлу; кто-то попытался заговорить, кто-то тихо звал его по имени, кто-то протягивал руку, будто хотел убедиться, что он – реальный. Тот, кого они называют Люксеном, – их Архонт, их символ, их память о силе, красоте, власти, красной нити их собственных историй.

И Рейчел – подхваченная этим движением, этим ритмом, этим подъёмом – тоже пошла вперёд, едва не бегом, забыв о собственной злости, о собственном унижении, о собственных попытках доказать, что она была не только светом, но и человеком.

Но чем ближе она подходила, тем отчётливее видела его лицо.

Не восторженное.

Не торжественное.

Не ослепляюще-спокойное, как в симуляции.

А напряжённое.

Собранное.

Ранимое.

Его взгляд – мимо толпы; не сквозь, а мимо, как будто он видел перед собой не их, а собственную тень, от которой невозможно убежать.

И когда первая женщина тихо произнесла:

– Люксен… это вы…

– О, вы в реале ещё более притягательны, чем были там….

Рейчел увидела, как у него едва заметно дрогнул угол челюсти – не от гордости, а от боли.

И тогда она остановилась.

Она ещё не понимала, что происходит, но знала: с ним что-то не так.

Люди продолжали подступать ближе: кто-то смеялся от радостного шока, кто-то вспоминал сцены из Пиров Бессмертных, кто-то говорил об их «танцах», об «обещаниях», о «ночах в павильоне». Их голоса поднимались всё выше – как хор, который вот-вот сорвётся на вопли, потому что память возвращалась им ярко, сладко, слишком живо.

А на лице Дейла…

На его лице была только боль.

Та, которая идёт от глубины, в которую никто не должен смотреть.

Рейчел сделала ещё один шаг – уже не ради того, чтобы он её узнал, а чтобы подойти ближе, потому что ей вдруг показалось, что он нуждается в поддержке, в чём-то тёплом, человеческом. Но толпа сомкнулась перед ней, как плотная ткань – ещё не агрессивно, но так, будто она, земная, живая, настоящая, не имела права прохода туда, где стоял он.

И когда Дейл тихо сказал:

– Пожалуйста… не надо…

И отвернулся – резко, будто от удара…

Когда он начал уходить – быстро, почти бесшумно, как человек, которому больше некуда отступать…

Рейчел поняла самое страшное:

Он её не видел.

Не в толпе.

Не в памяти.

Не в себе.

Он ушёл – так, как уходят люди, потерявшие опору.

А она осталась среди лиц, которые только что узнали свои роли и вспомнили свои светлые маски, и ни один из них не вспомнил её.

И это бессилие – оказаться «за бортом» уже второго мира – накрыло её так резко, что она опустила взгляд, не желая, чтобы кто-нибудь увидел, как у неё дрогнули губы.

Она сидела неподвижно, будто пыталась своим дыханием удержать собственную хрупкость в рамках приличия. После ухода Дейла мир вокруг снова зашумел, но звуки доходили до неё приглушённо, словно сквозь толстое стекло. Кто-то обсуждал ALIS, кто-то бурно делился вспыхнувшими воспоминаниями, кто-то смеялся, а кто-то сиял той самой радостной уверенной памятью, которой не было у неё.

А она – всё ещё глядела в пол, ловя редкие медленные вдохи и пытаясь удержать лицо спокойным.

Дейл здесь.

Её сердце почти не выдержало этой мысли – не от восторга, не от страха, а от глухой, болезненной правды: он прошёл рядом, совсем рядом, и не увидел её. Вернее – увидел всех и никого одновременно, потому что был занят борьбой со своими собственными тенями.

Если он здесь, значит и Макс здесь.

Мысль, сначала тихая, как тень, становилась всё громче, тяжелее, определённее. Именно Макс – тот, кто обещал ей в загрузке подать Дейла на блюдечке, – и он же оказался тем, кто переписал её лицо, переломал её образ и превратил живую Мелис, отражавшую настоящую природу Рейчел, в какую-то неземную Астерию. И откуда только он взял этот образ?? Кто она такая вообще? И существует ли? Или Макс просто сгенерировал в нейросети свой идеальный женский образ??? И именно из-за него теперь никто не узнаёт её настоящую.

Гнев поднимался медленно, но настойчиво, как горячая вода, доходящая до кипения.

Она почти встала, почувствовав, как сила раздражения буквально подталкивает её: найти Макса, заставить его объяснить, заставить вернуть всё на место – объяснить всем, кто она, восстановить хоть какую-то справедливость. И в этот момент она была действительно готова шагнуть вперёд, когда за её спиной раздался уверенный, чуть вибрирующий голос, в котором слышался странный оттенок уважения:

– Ваше Сияние… Архонтесса…

Я наконец-то нашёл вас.

Её накрыло холодом, как будто кто-то резко распахнул окно. Она обернулась так быстро, будто от этого разворота зависела её жизнь – и взгляд наткнулся на мужчину, который словно вышел из симуляции без единой потерянной черты.

Высокий.

Статный.

С той самой осанкой, которую невозможно выучить – она врождённая.

Длинные, гладкие чёрные волосы, чьё движение было почти неестественно правильным.

И фигура, которую даже серая ткань не могла спрятать.

Он был тем же самым.

Точно тем же самым.

Не похожим, нет, а – тем.

Рейчел подняла руку к губам – почти машинально, так, как делают люди, неожиданно встретившие живого призрака.

– Дариан…? – её голос сорвался на полтона выше. – Дариан Равенн? Это… это правда вы?

Он улыбнулся – мягко, уверенно, с тем самым оттенком лёгкой, почти благородной дерзости, который был в нём всегда.

– Конечно я. А вы думали, что кто-то ещё сможет так смотреть на вас сквозь всех этих амнезийных теней?

Слова попали в неё так точно, что она не нашла, что ответить.

Она выдохнула и покачала головой, озираясь на зал, где люди всё ещё переговаривались о воспоминаниях, узнавании, Астерии, Архонте Люксене и свете, который никого не слепил в реальности.

– Но… если все остальные меня не узнают… как… как вы…

Он шагнул к ней ближе – ровно на то расстояние, на котором мужчина может говорить с женщиной так, чтобы мир вокруг переставал существовать.