Даур Зантария

Удел Шабата, казалось бы заговоренного от пули и кинжала неприятеля, оказывается печален. Автор так описывает его гибель: «Его снова ранило, он снова бросился в реку, но встать уже не смог, потому что изменила ему, бежала из него одна из семи красных змей – змея неутомимости. И Шабат не смог встать, и злился на бурный Кодор, и боролся с его волнами. Второй ушла из него змея ярости. И уже он был покорен, уже не боролся с волнами, и волны его понесли. И он забыл своих врагов, а они с гиком бежали вдоль реки и искали его в темноте. А Шабат думал о славе, о почестях, о суровых скалах-богах, которым всю жизнь приносил жертвы, о кроткой жене своей Инал-ипа, о лукавых городах, где его учили и держали в тюрьмах. Он видел все это, пока не ушла из него змея земных радостей. И теперь он не думал о счастье, потому что не для счастья создан человек, а для того, чтобы смертью своей разгадать тайну своего рождения. А когда покинула его змея земных болей, ему стало легко и радостно, и он вспомнил тайный предмет своей страсти, Енджи-ханум, сестру его владетеля и жену его брата Химкорасия. Но покинула его змея любви, и со змеей одиночества он был одинок под пирамидальной горой Апянчей. Но покинула его змея одиночества, и река понесла его мимо горы Апянчи и несла его, пока не покинула его последняя змея – змея жизни».

И вот сейчас, стоя в тени ветвей иберийского дуба, пальмы ли, слушая птиц, их трели и клекот, Даур может сравнить сделанное им описание смерти благоразумного абрека со своей собственной смертью, когда объективность потустороннего загодя обрела черты субъективные, наполнилась эмоциями, мыслями, переживаниями, красками.

«И ради чего все это?» – спрашивается.

«Ради того, чтобы смертью своей разгадать тайну своего рождения», – звучит ответ.

Потому что тайна сия велика.

Стало быть, спускаясь с Фуникулера вниз, автор возвращается в лоно, из которого вышел 48 лет назад. Это «возвращение в сознание», по мысли Фрейда, когда забывается не действие, не переживание, но их причина, когда из сознания вытесняются томления и страхи, а также происходит избавление от боли и комплекса вины.

Но вины в чем?

В содеянном!

Благоразумному ли разбойнику Титу не знать этого?

С тем и раскаялся, став первым из спасенных Христом.

О том, как он умирал на кресте, автор не знает ничего, но он знает о муках Спасителя:

Потом избитого, голого,Нести заставили крест…  —

читаем в стихотворении Даура «Колокол».

Следовательно, он может себе вообразить, что Тит был истязаем жаждой и судорогами, невозможностью глубоко вдохнуть и помутнением сознания, невыносимым жжением язв, оставшихся после бичевания, укусов насекомых и ран, нанесенных стервятниками.

В «Енджи-ханум» Даур пишет: «Наутро сородичи бросились на поиски героя вдоль Кодора, нашли его тело, но не нашли душу. Пришли на берег женщины в белом, пели и просили непокорную душу Шабата вернуться в село. “Иди, ступая по цветам!” – просили его в песне».

Но нет, отлетела разбойничья душа, парила теперь ангелоподобно в горних сферах, наблюдая за копошащимися внизу людьми, будь то поющие односельчане или орущие краснорожие легионеры, что наудалую распоряжаются в претории, укрепленной местности, принадлежащей Кесарю, точнее сказать – среди колонн и триумфальных арок на горе имени Сталина.

А по-над цветами, которые высажены на склонах и уступах, идет тем временем автор и декламирует такое свое стихотворение:

О, зацелованный Ангел Пасхальный!Пахнет портвейном от злата парчи.Даже и к ней приценились нахальноБлагообразные бородачи.Не как алтынники, а как ценителиСкарба и утвари от старины,Ныне пришли в этот мир удивительный,Страха, любви и смущенья полны.Справа – писатель, слева – художник,Я в середине – ни то и ни се,Ангел, Тебя изучали дотошно —Загородили. Но это не все.Сзади святые спешащей толпоюДергали злобно меня за пальто,Я же стоял, очарован Тобою.Холод по коже… Но это не то!Душу окуривал дым благовонно.Фрески, иконы и множество глаз.Старец о тайнах глаголет с амвона:Лед мой растаял. Слеза пролилась.Ангел в парче. Самодельный. Без нимба.В страстном безверье я в храме рыдал.Только полтинник оставил на пиво,Все остальное я нищим раздал.Вышли степенно, как из ресторана.Друг осторожно взглянул на часы.Нищий украдкой раскрашивал раны…Нас на углу поджидало такси.

Кто здесь есть кто и что – понять непросто. Например, благообразными бородачами могут быть как ветхозаветные пророки, так и персидские суфии, как дерзкие абреки, так и кроткие паломники, притекающие в Новоафонский Симоно-Кананитский монастырь, расположенный в двадцати двух километрах на северо-запад от Сухума – читай, Диоскурии.

Что же касается до писателей и художников, портвейна и пива, икон и святых угодников Божиих, такси на углу, а также страдающего благоразумного разбойника, то все эти видения проносятся перед мысленным взором писателя, но ни печали, ни разочарования, ни тем более ужаса они не вызывают, никаких эмоций не рождают вообще. Скорее наступает совершенное успокоение, полное понимание того, что все это уже в прошлом, о котором, конечно, можно вспоминать, наполняя его новыми красками и выдуманными подробностями, то есть бередить былые раны, но можно и забыть, предать забвению причину мучений, ведь что было на земле, то есть и в земле, что из земли вышло, то в нее и уйдет. Многое спрессуется, наложится друг на друга, сотрется в памяти и оттого станет безбытным, превратится в погребенную почву.

Как, например, кадры с пятиэтажным кирпичным домом в 2-м Амбулаторном проезде накладываются друг на друга, делая при этом изображение густым (в психологии это называется сгущение или конденсация), непроглядным, неразборчивым, оно как будто затуманивается, замазывает само себя, а поверх него ложатся все новые и новые события, эпизоды, сюжеты, которыми год за годом, десятилетие за десятилетием обрастает авторский замысел.

Даур выходит к фонтану.

Их много на Фуникулере, но ни один из них нынче не работает, и теперь уже и не вспомнить, когда они были действующими, как здесь журчала вода, дыша прохладой среди зарослей фейхоа и мимозы, туй и эвкалиптов, гималайских кедров и розовых кустов.

Автор садится на каменный парапет и как бы оказывается на границе двух стихий – земли и воды, которой, и тут мы вынуждены повториться, давно не было в этих краях, потому что она ушла внутрь горы.

Читаем в романе «Золотое колесо»: «Однажды в древности люди проснулись и увидели следы девичьих ног на свежем снегу. Следы спускались с гор к Омуту. Поняли люди, что это следы Владычицы Рек и Вод. И хотя следы вели с гор к Омуту, поняли люди, что Владычица Рек и Вод покинула Омут и ушла в горы. Ибо, да будет вам известно: у Великой Владычицы Вод и Рек ступни были повернуты пятками наперед… А у предков наших закон был такой, что не брали воду, не испросив позволения у Владычицы Рек; и когда набирали свежую, то старую из кувшинов сливали в родник, чтобы вода прибавилась к воде, и воду, отданную Владычицей, семья могла употребить без вреда».

Вот, оказывается, почему все фонтаны на Фуникулере не работают!

Дело вовсе не в том, что напрочь проржавели трубы, сгорела проводка и потому давно бездействовали насосы, подающие воду наверх, а в том, что некое загадочное существо женского пола, ступни которого «были повернуты пятками наперед», забрало воду с собой и спрятало где-то внутри горы имени Сталина. А поскольку произошло это не вчера и даже не позавчера, то вполне можно предположить, что Великая Владычица уже давно выпила ее, потому как переносить летнюю духоту в условиях влажных субтропиков очень непросто. Была ли она русалкой, наядой или дочерью Поддонного царя, нам неизвестно, зато известно другое – что в персидской демонологии (а впоследствии и в иудейской каббалистике) есть антропоморфное существо, ступни которого повернуты в обратную сторону, а на запястьях его начертано «плач», «стон» и «горе». Всякий раз оно может появляться в разных обличиях – то с головой коня, то с головой собаки, то в виде человека-зайца, то в образе женщины с волосами, доходящими до вывернутых ее пяток.

Имя этого существа – Асмодей, будущий демон христианской мифологии и популярный персонаж европейской литературы. «Асмодей нашего времени» – так называлась статья критика Максима Алексеевича Антоновича (1835–1919), направленная против «базаровщины» в русской литературе.

Но не будем отвлекаться, право!

Принципиальным оказывается умение данной особи уходить и возвращаться, когда ее никто не ждет, меняя при этом обличья, вводя во искушение, вызывая страх и отчаяние, порождая уныние и беспомощность.

Даур пишет: «Владычица Рек и Вод из беспокойных горных потоков вернулась в мутную реку нашего села… в Омуте жила Владычица… неотвратимо превращалась в простую русалку… И осталась она внутри своего бессмертия – легкомысленная, одинокая, лишь изредка предаваясь тоске. В такие минуты она садилась на берегу Омута и бросала в мглистую воду маргаритки, наблюдая, как они медленно тонут».

Но где же тонуть этим цветам, этим букетам?

И тут же, словно отвечая на данный вопрос, из заросших мхом и ржавчиной форсунок фонтана начинает выдавливаться как слезы (как сказал бы Николай Васильевич Гоголь) вода – сначала медленно, едва заметно сочиться, пульсировать и, наконец, яростно плеваться. С каждым новым тактом-толчком поток усиливается, нарастает, а по дну каменной ванны, меняя направления, кривя русла и коробя траектории, устремляются потоки, собираясь в мерцающие воронки у сливов, забитых палой листвой и сухими ветками. Эти потоки проникают в решетки стока постепенно, настойчиво, вымывая песок и глину, сосновые иголки и сухую кору. Шум падающей воды нарастает, в воздухе повисает прохладная, пахнущая железом взвесь, и до лица автора начинают долетать брызги.

Как в детстве, ей-богу, как в детстве!

Когда-то тут торговали вкусным мороженым. А еще здесь, по воспоминаниям старожилов, стоял деревянный дом (может быть, это и была дача натуралиста Чернявского), который Даур Зантария описал так: «Светились все окна Дома на Горе. Даже четырехугольник моего окна висел над двумя этажами… Луны отсюда не было видно, но был ее свет, и шпиль, возвышаясь над мансардой, иглой вонзался в небо… с одного только места… видно, как искрится иглою наш Дом на Горе. Вот он искрится! Я вижу. Что за чудо заставило засиять звезду Вифлеема над нашим хлевом! Пойдем, двинемся. взявшись за руки, принося людям благую весь о Его рождении».

Радостью наполнялось сердце от этих воспоминаний-аллюзий.

А еще ликованием наполняло сердце то обстоятельство, что, оказывается, не всю воду Владычица, она же Асмодей, выпила в часы невыносимого зноя на Фуникулере, потому что «не счесть алмазов в пещерах каменных, не счесть жемчужин в море полуденном», как поется в опере Николая Андреевича Римского-Корсакова «Садко».

Впрочем, со временем фонтан имеет все шансы превратиться в омут, а Владычица – стать русалкой, что сидит себе на каменном постаменте, завернувшись в собственные волосы, подобные водорослям и прелому целлофану.

Вообще-то в этих краях отношение к волосам всегда было особенным, ибо люди традиционно наделяли их таинственной силой, над которой человек был не властен, оставаясь в заложниках того, кто их (волосы) держал в своей руке, сжимал как сноп пшеницы или фасцию – пучок прутьев, перетянутых жгутом. Именно по этой причине мужчины предпочитали здесь бриться налысо, чтобы не давать поводов врагу овладеть их силой, схватив в бою соперника за волосы. Но если это все-таки происходило, ведь не всякому хватало мужества расстаться со своей роскошной шевелюрой (лишь абреки были исключением), как пишет Даур, «пленного оставляли, лишив его родового имени и спрятав прядь его волос, как этого требовал вековой обычай. И пленник не мог убежать, покуда его волосы оставались в руках у хозяина, ибо в волосах – его судьба, и волосы – это конец нити, за которую хозяин держал его, куда бы он ни попытался убежать. Волосы были залогом его рабской покорности, каким бы отчаянным джигитом ни был он до плена».

Волосы Асмодея извиваются в потоках воды, находясь во власти Поддонного царя, а волосы всадника рвет свирепый ветер, если они не укрыты под башлыком, не спрятаны от опасностей и невзгод – ведь и без того хватает напастей в ущельях и на перевалах, различных угроз в море и на берегу горных рек.

Сижу под вязами. Никто меняНе ждет. Не помнит.И тихим трепетом я на исходе дняНаполнен.Во влажном воздухе разлит покой.Так небо низко,Что я до звезд достать рукойМогу без риска.

Автор сидит на каменном парапете и вспоминает эти строки, написанные им пять лет назад, то есть за пять лет до своей смерти, трогает рукой воду, а она уже перехлестывает через край, устремляясь треугольными воротниками на землю, шелестит в траве, решившей, что пришел долгожданный дождь, который в это время года случается в здешних краях нечасто.

Но вовсе не дождя, не небесной влаги трава дождалась…

А там внизу, в городе, такси наконец дождалось своих пассажиров – задержались, видать, прощания оказались слишком долгими – и увезло их в Сочи на самолет, улетающий в Москву.

Глава вторая

Человек и кошка

Фуникулер – название весьма показательное для той горы, с высоты которой Даур смотрел на море и Диоскурию, на Сухум то есть, на крыши домов и кроны деревьев. Зацикленное движение по кругу предполагает восхождение на вершину и возвращение к началу, и вновь восхождение, и вновь возвращение – и так сотни, тысячи, бесчисленное количество раз.

Зацикленность – синоним обреченности.

Обреченность – антоним надежды.

Надежды на светлое будущее, в частности.

Например, фуникулер на горе имени Сталина так никогда и не был построен, но название сохранилось как память об этом благом начинании, оставшемся где-то на бумаге, в приказах и постановлениях, перспективных планах и набросках, хранившихся в Сухумском архиве, который был учрежден в 1929 году и уничтожен пожаром в 1992-м.

Движение вверх всегда воспринимается как труд, как чрезмерное напряжение, даже если электромотор фуникулера работает ровно, без перебоев и надрывного завывания. А вот спуск под откос суть безоглядное падение – дорога вниз имеет мало остановок. Часто он (спуск) становится аналогом решительного выхода из невыносимой ситуации, в которой человек оказался по воле случая или в которую загнал себя сам, бегства иначе говоря, что порой чревато перемещением в незнакомое пространство, в котором все по-другому, все не так, как было во времена страданий, страхов, переживаний. И вот в этой местности, где никогда не бывал раньше, поселяется уже совсем другой человек. Он не помнит себя прежнего, своего старого имени, у него отныне другие привычки, интересы, пристрастия, манеры. Он не узнает себя, когда смотрится в зеркало по утрам. Он видит какого-то другого, вероятно нового, персонажа, который забыл не действие, не переживание, но их причину, ведь из его сознания вытеснились томления и кошмары, он избавился от боли и комплекса вины.

Подобное бегство – fuga (по-латыни) – может быть долгим, но не может быть бесконечным, потому что проблески сознания, вспышки воспоминаний ли о прежней жизни неизбежны.

Это как скачки напряжения в неисправной электрической сети.

А сеть действительно неисправна, потому как диссоциативная фуга, именно так звучит название недуга полностью, является психическим расстройством, когда провалы в памяти сменяются моментами отрезвления, причиной которых (моментов-вспышек) могут стать совершенно неожиданные обстоятельства или разного рода жизненные коллизии, фантомные боли или предметы, в конце концов. Например, фотографические карточки или кадры кинохроники…

Так, на следующих после 2-го Амбулаторного проезда кадрах кинопленки Даур разглядел большой многоквартирный дом в 9-м микрорайоне Теплого Стана на улице Академика Бакулева с видом на Тропаревский парк.

И конечно, сразу узнал его.

Как не узнать!

Эту свою предпоследнюю в Москве квартиру он снимал у родственников друзей в конце 90-х.

Из дневников Даура: «Квартира новая, но не ахти какая. Совершенно не дали нам хозяева никаких постельных принадлежностей… Ни подушек, ни одеял, ничегошеньки. Компьютер стоит на кухне… Сегодня – второй день Рождества Христова. Между тем в жизни за эти дни произошло много примечательного для меня, что стоило бы занести в дневник. Но вовремя не занес. Теперь уже вряд ли напишу».

Вот, например, такой примечательный эпизод – за несколько дней до заселения пустовавшую квартиру «обнесли». Вскрыли обитую дерматином дверь из ДСП и украли советский телевизор, неизвестно каким чудом доживший до рубежа XX–XXI веков.

Даура это обстоятельство удивило до крайности, никак не ожидал он столкнуться в Москве со столь бесцеремонным и бессмысленным по своей сути гоп-стопом.

Нет, его герои бы на такое никогда не пошли. Если уж и замыслили бы грабеж или иное вопиющее правонарушение, то только средь бела дня, со стрельбой и погоней. Чтобы все узнали, что работают настоящие профессионалы – без страха и упрека. Чтобы все было как в кино.

Вот, например, уже известный нам городской абрек Матута Хатт дерзко убежал прямо из здания суда.

Это настоящая амбиция – тут и не поспоришь!

Побег Матуты в своем романе «Золотое колесо» Даур описал так: «Коява быстро это вычислил. Недаром и сам он, и его отец, и его сыновья работают в органах, и, даст Бог, внуки будут работать там же… Служебный “ЗИМ” стал нагонять преступный «москвич» именно на маяцкой дороге. Недаром Коява говаривал, что, когда перед бандитом три пути, вычислить нетрудно, какой он изберет, гораздо сложнее, когда путей только два.

Беглец его сразу заметил в зеркальце: к тому времени на наших машинах уже разрешались зеркальца, и беглецам не приходилось поминутно оглядываться. Так что Матута, выстрелом проколов Коявины шины, сумел оторваться настолько, что успел пересесть из “москвича” с неполным уже баком бензина в ждавшую его у дороги “победу” с полным баком, тогда как “ЗИМ” отстал так сильно, что стал догонять “победу” только на самом конце серпантина Тещиного Языка, а это Кояве стоила нервов, и когда Матута выстрелом проколол ему шины, то оторвался настолько, что успел пересесть в ждавшую его у дороги “Волгу” с полным баком, и, пока смертельно усталый Коява пересаживался из второго служебного “ЗИМа” в третий служебный “ЗИМ”, прошло столько времени, что он опять отстал и начал настигать беглеца только на Ачандарском повороте, но в этом деле органам тоже надо такие нервы иметь, что Матута, когда выстрелом проколол ему шины, совершенно оторвался, да и не было у органов еще одного служебного “ЗИМа” в ту пору, так что беглец ушел.

Почти месяц Матута скрывался в горах. Он обрел тут покой. Почти месяц Матута сидел у костра и жарил сердце и печень подстреленного тура.

И звезды, такие же, как при предках его, первом охотнике Хатте из рода Хаттов и скитальце-рыцаре Акун-Ипе, сияли над ним, когда он поднимал к небу свои разбойничьи глаза».

Поступок беспардонный, конечно, но продуманный и осмысленный.

Ключевыми здесь стали слова – «он обрел тут покой».

А разве эти столичные громилы обрели его, разжившись каким-нибудь неподъемным 50-килограммовым «Рубином» или допотопным неработающим «Кварцем»?

Да нет, конечно!

Ведь все это, как сказано у Екклезиаста, «суета и томление духа».

* * *

Из окна квартиры на Бакулева был виден Тропаревский парк.

Впрочем, слово «парк» не столь таинственно, как, например, «лес», «чаща» или «бурелом». А ведь тайн в Тропаревском массиве было предостаточно – овраги, омуты, древние курганы-могильники. Воображение писателя тут же дорисовывало картину – в оврагах жили разбойники и душегубы, в омутах – русалки и водяные цари, а в курганах, известных здесь еще с Х – ХIII века, лежали древние вятичи, которые оживали по ночам, вставали из своих могил и бродили по узким тропинкам парка. Выглядывали из-за деревьев, посматривали на темные окна многоквартирных двенадцатиэтажных домов, где все спали в эту пору, разумеется.

И только в одном окне горел свет.

Итак, Даур сидит за столом на кухне и смотрит в темноту, а точнее, на свое отражение в стекле, где все очертания Тропаревского леса (все-таки назовем его лесом) окончательно растворились в свете люстры «Спутник», стерлись без остатака. Как и буквы на клавиатуре компьютера, на котором он уже давно приноровился печатать вслепую. Ведь раньше он работал на печатной машинке, а так как раскладка букв и в том и в другом случае была одинаковой, то освоил новый инструмент практически в совершенстве.

Сколько себя помнил Даур, всегда он хотел быть писателем!

Уже в годы юности он умел трезво и вполне расчетливо рассуждать о перспективах своего творческого пути. Впервые же мысль заняться сочинительством пришла ему, кажется, в седьмом или восьмом классе, когда он перевел на абхазский язык целую главу из «Евгения Онегина». Даже сам не понял, как это сделал – вдруг текст, который знал наизусть на русском, зазвучал у него в голове по-абхазски. Осталось просто его записать.

Это было как наитие, как видение, которого он удостоился бог знает за какие заслуги. Взрослые, знавшие в этом толк, прочитали перевод и оторопели, и сказали: «Да, быть этому парню писателем».

Спустя годы уже писатель и переводчик, поэт и журналист Даур Зантария (Сергей Бадзович Зантария по паспорту) напишет: «Пушкин был настолько первым, что всамделишных вторых стало немало. То там, то тут возникая и подавая голос вокруг каменной твердыни, они натыкаются друг на друга, но первенство у Пушкина оспаривать даже в голову не приходит никому, после того студента, который с толпы выкрикнул Достоевскому, что Пушкин “не рядом, выше, выше!”, но там Достоевский сам спровоцировал этот по-русски максималистский выкрик, поставив в каком-то качестве Некрасова рядом с Пушкиным. Пушкин любвеобилен и добр, не страдает соревновательными инстинктами с современниками (такие беседы у него шли с Дантом, Шекспиром и Гете). Лермонтов, действительно, второй после Пушкина поэт на Руси. Гоголь, бесспорно, второй писатель (в смысле прозаик)… Лермонтов обречен быть заместителем Пушкина в вечности. Заместитель тут не в смысле зама, а в его старом досоветском смысле… В случае отсутствия вечно куда-то пропадающего Пушкина он может заменить его достойно».

Но одно дело – переводить Пушкина, вдохновляясь его слогом и мыслью (иначе говоря, заменять первоисточник), а другое – извлекать повествование из самого себя, складывать его в текст, который на бумаге обретет черты рассказа или повести. А там, глядишь, и хватит дерзости замахнуться на роман.

На компьютере в этом смысле легче: написал слово «роман», а потом видишь, что никакой это не роман, а эссе, например, или журналистские заметки, и убрал надпись безболезненно, нажав клавишу Delete. Хотя и тут порой приключаются накладки: «Компьютер мой от транспортировки опять сломался, не работает дисковод» (из записных книжек Даура).

С бумагой же все сложнее – напечатал на листе формата А4 слово «роман», и все, изволь его написать. Конечно, лист этот можно извлечь из машинки, измять, порвать в сердцах и выбросить в корзину, но слово-то осталось, сохранилось, пусть и в изувеченном виде, вышагнуло из небытия и стало бытием, объективной реальностью. И будет оно настойчиво преследовать сочинителя, напоминать о себе, о своем существовании, являться в сновидениях.

Экран монитора впадает в сон. Это, как известно, происходит, если долго не касаться клавиатуры компьютера и бессмысленно пялиться на монитор, как будто из этой затеи может выйти что-то путное. Да ничего не выйдет, хоть все глаза просмотри!

Тогда писатель встает из-за стола – «ночь омерзительным циклопом приоткрыла единственный глаз. Кто-то скажет, что это взошел месяц. Но куда же деваться мне, если сто глаз у боли, что опустилась надо мной сама как ночь?» (из повести Даура Зантария «Судьба Чу-Якуба») – выключает на кухне свет и подходит к окну.

Люстра «Спутник», из тех, что можно встретить в гостиничных номерах (съемная квартира тоже своего рода гостиничный номер), тут же пропадает из поля зрения, и все пространство до темного, едва подсвеченного огнями большого города горизонта сразу занимает бесформенная масса Тропаревского массива, где в эту минуту ожившие древние мертвецы выглядывают из-за деревьев, всматриваются в погашенные окна многоэтажек, зовут неспящих выйти к ним в лес.

А ведь уже не одно столетие звучит этот вечный зов!

И вновь тут хочется попросить уважаемого читателя не путать данный вечный зов с романом-эпопеей Героя Социалистического Труда, лауреата Государственной премии СССР Анатолия Степановича Иванова «Вечный зов», а также с одноименным многосерийным телефильмом, снятым по мотивам романа, который, кстати сказать, систематически показывали по тем самым украденным столичными грабителями телевизионным приемникам.