Свет внутри меня

– Никакого стыда у людей… Но, стерва, какая же красивая…

И Алексей заставил себя смотреть, как целуется эта великолепная пара, и как с завистью оглядываются на них проходящие студенты, и даже преподаватели не делали им замечание… Злобно шикнула Любка – она тоже подошла и сразу же налилась краской, завидев такое бесстыдство, культурно выругалась и даже коротко плюнула. А Анжелика, обняв Эдика, смотрела поверх его чёрных блестящих вихров на Алексея и внезапно, без всякого повода, засмеялась, запрокинув личико, и заржал Эдик, и всё стало ещё противнее и омерзительнее, когда она по-свойски похлопала друга ниже поясницы и отпустила на волю…

– Дрянь, – констатировала Любка. – Ш…..ва…

Глава 4

К обеду все более-менее успокоились. Истерия и испуг потихоньку сошли на нет, солнце спокойно и тепло сияло с неба в своём привычном виде. Заработали кое-где светофоры, разъехались автомобили, долго и противно трещавшие на холостых ходах.

Студентам объявили, что профессор Птицын вне опасности, но несколько дней пробудет в больнице, и что на экзамене его заменит профессор Павел Андреевич Комлев (что было отличной новостью – сдавать зачёты и экзамены Комлеву было легко, студентов он любил, бессовестным образом баловал и всем давал шанс получить отличные оценки).

И вообще, начавшийся нервно день продолжался в странной атмосфере всеобщего сплочения. Преподаватели были исключительно снисходительны, студенты неожиданно успешны и подготовлены, не было поставлено ни одного «незачёта», и ректор несколько раз продефилировал по коридорам под ручку с проректором, чего никогда раньше не случалось. Ректор был улыбчив, даже отвлекался от беседы с проректором, отвечал на все «здрасьте», что тоже казалось немыслимым, но вид у него при этом был несколько потерянный, глаза блуждали по лицам студентов, словно бы в поиске знакомых, но знакомых не было, и он вновь вплотную поворачивался к проректору, и шептал ему что-то. Проректор же, изумлённо вскинув и без того высоко расположенные седые брови, деревянно вышагивал рядом, неимоверно и несуразно вскидывая тощие и длинные, как у журавля, ноги. Эта парочка прогуливалась таким образом почти до вечера – ректор шептал, проректор молча изумлялся, стуча башмаками, и оба они улыбались, кивали, вращали глазами и повергали студентов в нервное веселье.

Даже элегантный и обычно не снисходивший до простых смертных, хотя и вежливый до тошноты, сын ректора Эдик почти до обморока поразил толстенькую, рыхлую Любашу, улыбнувшись ей, просто поднимаясь рядом по лестнице. Любка, обмирая, сказала ему «Здравствуй, Эдик», а он вдруг повернулся к ней, ответил «Здравствуй, Любаша», и даже слегка пожал ее локоть… Любка, с трудом переставляя занемевшие вдруг ноги, взобралась кое-как на третий этаж и забилась в угол, застыв там с маской полнейшего идиотского блаженства на лице… В тот миг она сразу же простила Эдику и публичные пошлые поцелуи с ненавистной ей куколкой Анжеликой, и свои бесконечные ожидания его внимания, и даже то, что однажды возле кофе-автомата он бесцеремонно отодвинул ее в сторону, сказав строго и громко «женщина, прошу прощения!» и без очереди взял кофе. Эту «женщину» Любка вспоминала долго, злилась, дулась, обижалась, даже клялась Эдика разлюбить, но стоило ему вот так случайно улыбнуться и аккуратно пожать ее пухлый локоть с ямочками – и все было забыто. Он, оказывается, даже знал, как её зовут! А значит, значит… И Любка впала в счастливый ступор в пыльном углу, прямо за деревянной кадкой с огромной искусственной пальмой, поглаживая свой локоть и вновь ощущая на своей коже прикосновения дорогого Эдика…

В пароксизме всеобщей нежности и Кирилл признался в любви Любке – она спокойно и сонно взглянула на него, прибывая в своём сверкающем тёплом мире, изолированном от чужаков, затуманенные глаза смотрели мимо, в счастливую пустоту, так что Кирилл обнаглел, поцеловал Любку, но, не встретив сопротивления, растерялся, запаниковал и сбежал.

Алексей сидел на подоконнике, ожидая начала экзаменов, подтянув колени руками и положив на них подбородок. Он смотрел на улицу, а на улице прохаживалась Анжелика в своей роскошной тунике, зеркально отсвечивающей на солнце, и делала вид, что читает конспект, но глаза её то и дело скользили по окнам, и тогда Алексей отворачивался и ждал, пока она пропадет из виду. Она пропадала, но появлялась вновь, и рядом оказывался то Эдик, то случайный однокурсник, то вдруг нарисовался Кирилл и бесстрашно подошел к Анжелике, истерично улыбаясь и что-то говоря. И она даже кивнула ему, тоже снизошла, так сказать.

Почему – Анжелика? – думал Алексей, разглядывая их обоих, так странно смотревшихся рядом. – У неё есть обычное имя – Ганна, и имя очень даже вполне себе, что-то старинное, звучащее богато и благородно, одновременно мягко и ладно… Но она всех приучила называть себя Анжеликой – даже преподавателей… Почему красивые, кукольно-прекрасные, но развратные девушки часто пытаются избавиться от простых имен, выдумывая себе какие-то безликие и такие же кукольные прозвища? Именно прозвища. Как продажные женщины – скрываются под маской ненастоящих имен. В деревне, по соседству с Алексеем, когда-то жила девочка, милое и доброе существо, голубоглазое и светловолосое – Александра. Санечка, Шурочка, Сашенька… В 16 лет Сашенька уехала учиться в город и вернулась через два года Сандрой – размалёванной грубиянкой, донельзя истеричной и капризной. Родители тщетно пытались вернуть дочь в привычное русло скромности и порядочности, но Сандра уже вкусила порочных плодов и они пришлись ей по вкусу. Она пропадала неделями, её привозили домой какие-то незнакомые мужчины на дорогих иномарках – пьяную, пропахшую табачным дымом, с размазанной косметикой, иногда даже с синяками… Сандра отлеживалась, в приступах ложного раскаянья и рыданий швырялась вытащенными из-за пазухи пачками денег, но проходил день – и она опять исчезала. Потом её нашли в петле, за сараем – она повесилась, узнав что беременна… На надгробной плите без креста высекли только имя – Сандра. Ни фамилии, ни дат… И ничего не осталось после неё – только глупое, пустое прозвище развратной женщины, предавшей и себя, и родителей. После похорон они ни разу не пришли на могилу, вынесенную за пределы кладбища – слишком позорно было для них поминать свое глупое, павшее так низко дитя… Сандра. Как будто глухой звон надтреснувшего бокала. Но у Алексея осталось письмо от Сашеньки – она написала ему несколько строчек, подсунула под дверь в день самоубийства, словно понимала, что никто из близких не простит её. А Алёшка – простит. И он простил, прочитав: Леший, какая же я дрянь… Но ты молись за меня, молись не за гнусную стерву Сандру, а за Александру, Сашеньку… Будь хорошим, Леший…

А ведь они почти и не дружили даже, так – соседи…

На могилах самоубийц, говорят, не растут деревья, сколько не сажай. Но Алёшка каждый год по весне закапывал у могилки Саши желуди, орехи, косточки от сливы – ему очень хотелось, чтобы выросло какое-нибудь деревце и в деревне Сашу все-все бы простили и пожалели. И спустя лет десять на могилке внезапно выросла березка – тонкая, кружевная, гибкая. Алёшка не мог на неё налюбоваться – точь-точь юная Сашенька, юная, озорная, такая нежная. Он не сдержался, рассказал бабушке. А бабушка – матери Сашеньки. И долго две женщины стояли у ограды, разговаривали. Алёшка, пробегая мимо, услышал невольно, как бабушка сказала: «Вот видишь, Надежда, даже бог ее простил уже, кто-то сильный молился за неё, кто-то не кровный, но просил искренне… И ты должна простить»…

Алексей поежился, словно почувствовав холодок на спине. Он ещё ведь каждый год тайком ходил на её могилу и зажигал свечу – чтобы мятежная душа Сашеньки нашла путь к свету… Он всегда старался быть хорошим, она же просила об этом.

Вот и Анжелика—Ганна… Прячется за кукольной маской, но какая она на самом деле? Так ли скверно было её прошлое, что она отказалась от него и выдумала новую себя? Или такая она и есть – бесстыдно-пронзительная, отталкивающая и тоже пустая, как Сандра?.. «Но что-то есть в ее глазах…»

Начавшийся экзамен отвлёк его от полудремотных мыслей. Пришел Кирилл, покрытый горячечным румянцем – он признался в любви ещё семерым девушкам, и одна даже благосклонно позволила проводить её сегодня до дома. Неспешно прошел в аудиторию массивный, как старинный комод, Павел Андреевич Комлев. Собралась и группа, не было только Любки, и Комлев отправил ребят искать её, не сумев дозвониться по мобильному телефону…

…Они наткнулись на неё случайно – в тупиковом коридоре, услышав невнятную возню и вздохи в полумраке. Бесконечно счастливая Любаша, зажатая кучерявым долговязым джентльменом Эдиком всё за той же грязноватой кадкой с искусственной пальмой, ничтоже сумняшеся обнималась и целовалась с ним, не видя и не слыша ничего и никого. И только ребята попробовали вмешаться в акт Любкиного грехопадения, как ниоткуда возникла прекрасная Анжелика. Она преградила им путь, остановившись на середине узкого коридорчика, прищурила искрящиеся небесно-лазурные глаза в полумрак и очень негромко кашлянула. И тотчас же Эдик отпрыгнул от Любки, а она от него, и, как два воришки, они принялись поспешно ликвидировать следы своего преступления – Любка нервно одергивала платье и вытирала размазанную по подбородку помаду, а Эдик приглаживал всколоченные чёрные вихры и пытался придать своему лицу обычное выражение легкой аристократической скуки. Он тоже был испачкан помадой.

Алексей взглянул на Анжелику и обомлел: ему вдруг представились перекошенные Анжеликины губы, такие яркие и чётко очерченные, трясущиеся в рыданиях щёки и бриллиантовый всплеск слёз в глазах. Они горели тысячами искр, и вот-вот могли вспыхнуть и испепелить предателя Эдика, и она сама, казалось, выставила вперед руки с растопыренными пальцами, готовая вцепиться в Любкины волосы. Алексей подался вперёд… и наваждение исчезло также внезапно, как и пришло. Анжелика была спокойна, потому что сказала ровным, слегка насмешливо-театральным голосом:

– Фи, Эдуард… mon cher ami… ну что за пошлость…

Это явно была давно заученная и не раз произнесенная фраза – своего рода секретный код, понятный только Эдику и ей, потому что красавец-ловелас сказал в ответ по-французски, что-то вроде «juste de la creme, bebe» и коротко засмеялся. На лице её не мелькнуло ни презрения, ни обиды или злости, ни ревности, но что-то неуловимое всё-таки на мгновение открылось в её глазах – легкий тёмный туман, что-то нехорошее, не присущее ей, как первой красавице университета. Но Алексей понял этот шифр, понял, что сказал Эдик, и в каком контексте он это употребил, а потому нахмурился, резко шагнул вперед и выдернул Любку из угла. Кирилл сжимал кулаки – наброситься на Эдуарда ему мешала только Анжелика, оказавшаяся между ними. И он бы, несомненно, не снёс такого оскорбления в виде лобзаний с предметом его любви даже от сына ректора, но тут внезапно Анжелика томно подхватила разогретого до уровня кипения Кирилла под локоть и увлекла прочь, на ходу бросив через плечо специально для Эдика:

– Заболеете, мон шер, несварением… сливочки-то безразмерно вкушая…

Кирилл, как укрощенный дурманом зверь, послушно пошел с куколкой… Любка прятала лицо и стыдилась поднять глаза на Алексея.

– Экзамен начался, – сказал охрипшим голосом Алексей и невольно кашлянул. – Пойдём.

Элегантный Эдик поправил волосы, одним движением очистил губы… Любка робко спросила, не глядя на него:

– Так вечером… встретимся?

– Несомненно, деточка, – наигранным басом ответил Эдик и вычурно поклонился. Впрочем, у него это вышло очень натурально, естественно, так что не возникло вопросов, и только Алексей увидел явную и наглую ложь в его словах.

По дороге в аудиторию Алексей завернул Любку в туалет – привести себя в порядок. Когда же они пришли, наконец, к аудитории, Комлев уже запустил первую пятерку студентов на сдачу, и пришлось ждать немыслимо долго, пока они «отстреляются» и выйдут – Алексей сам предпочитал проходить на зачёты и экзамены в первых рядах, чтобы не томиться ожиданием.

Перелистывая конспект, он прошелся по коридору и за поворотом наткнулся на уже поднадоевшую амурную парочку – Анжелика целовалась с Эдиком, надёжно прижатая к гладкой стене… Он не вспугнул их, даже напротив – Эдик отвлёкся, чтобы буркнуть:

– Опять ты?.. Уже хватит следить за нами!..

А Анжелика медленно взмахнула до невозможности пушистыми ресницами – соблазнительно, грациозно… Они играли – эти двое, – играли на публику развратно и грязно, непонятно зачем, но ни один из них не был влюблен, и не был поглощен страстью, и от понимания этого становилось ещё более противно…

– Тебя ректор вызывает, – почему-то солгал Алексей.

– Чччёрт… – Эдик внезапно смутился, оттолкнулся от Анжелики и засуетился, отыскивая мобильник по карманам. – Я же ему обещал… да… Вот же чёрт!

Не нащупав ничего, он подхватил рюкзак и поспешил прочь.

Анжелика накручивала кончик косы на палец и, наклонив голову, смотрела на Алексея с легкой полуулыбкой.

– Почему такое странное имя – Анжелика? Чем тебе Ганна не угодила? – вдруг спросил Алексей, и она, не ожидавшая вообще никаких вопросов, на секунду растерялась, опешила даже, но тут же разозлилась, сверкнув глазами, и ответила с плохо скрываемой злостью:

– Не твоё кроличье дел! – и, взмахнув косой, стремительно умчалась по коридору.

Золотой след её запаха держался в воздухе ещё долго.

Плохо, подумал Алексей. Ударил… Как пощечина… Не простит.

Золотые следы в воздухе он видел часто. Они означали многое, разное – но всегда нечто гадкое, потаенное, тёмное, о чем хотелось забыть или даже полностью стереть из памяти. Золотые следы были у жертв насилия и самоубийц. У раскаявшихся преступников и взяточников. Это было страшное чувство вины и угрызения совести, невыносимого стыда.

Золотые нити ужасных душевных мук… Они могли душить их обладателя, или путаться в волосах, или постоянно биться о лицо невидимой липкой паутиной. Всегда по-разному проявляли они себя, но всегда означали боль и страдания глубоко внутри сердца.

Алексей в задумчивости вернулся к друзьям. Через час они благополучно и легко сдали свой последний в этом году экзамен, получили заветные подписи в зачётках и оказались абсолютно свободными.

Профессор Комлев на секунду покинул аудиторию, чтобы лично поздравить их с началом каникул, и Любка радостно обняла его, чуть ли не подпрыгивая от избытка чувств.

– Занятно отвечали, Алексей свет Аполлинарьевич, – пробасил профессор. – Впрочем, сегодня всё занятно…

И пошел по коридору, не сгибая коленей – словно ноги у него задеревенели.

Алексей смотрел ему вслед и померещилось ему странное: будто бы грузный профессор идет не по университетскому гладкому паркету, а по мелкому желтому песку, по пустынному пляжу, увязая в нём и оступаясь, с трудом вытягивая проваливающиеся по колено ноги и взмахивая для равновесия руками. И с каждым шагом идти ему становилось всё труднее, песок поглощал его и уже он не шел, а полз, погружаясь в желтую массу, как в воду – ещё мгновение, и профессор должен был пропасть из виду… Но дёрнулась реальность, моргнул свет, и всё встало на свои места – шумный коридор, слегка померкший паркет, потоки студентов и деревянно вышагивающий профессор…

– Вот чёрт, – раздосадовано сказал Кирилл, взглянув на часы. – Я ж напросился эту провожать… как её… страшненькую такую, с монобровью… С первого курса… Не помнишь, как её зовут?

Глава 5

Ни в общежитие, ни к настойчиво зовущей к себе на ночь домой Любке («Братцы мои, други, свобода же, свобода! Надо чутка отметить! И коньяк же! Коньяк недопит и плачет там, в баре, от огорчения и одиночества!») идти Алексею не хотелось. Он испытывал некоторое истеричное состояние, которое обычно накатывает после сильных эмоциональных нагрузок – одновременно мучает желание сбежать ото всех, остаться в одиночестве, и желание что-то делать, куда-то идти, с кем-то говорить, может быть даже спасти кого-нибудь от чего-нибудь.

Синдром беспокойного и утомленного сознания.

Может, просто пойти в общежитие, выспаться для начала? В любой непонятной ситуации ложись спать, говорит Кирилл в пароксизмах мудрости.

После холодно-мраморных коридоров университета воздух улицы показался невероятно тёплым, но не свежим, а затхлым, душным, застоявшимся воздухом переполненных студентами аудиторий. Солнце тускло светило сквозь дымку, и птичьи трели слышались приглушенно, раздвоенно, отдаваясь эхом в усталом сознании.

Он присел на ближайшую скамейку, расслабил плечи и поднял лицо к солнцу, жмурясь. Солнце совершенно не грело.

На аллеях университета уже почти никого не было – сессия закончилась, редкие студенты ходили по гулким коридорам и парку, заканчивая свои учебные дела, но в целом тишина наступала, медленно окутывала недавно гудевший улей учебного заведения.

Алексей закрыл глаза и мгновенно провалился в мягкую дрёму, существуя на границе сна и яви. Он видел свет сквозь сомкнутые веки, слышал отдаленные звуки города, но в то же время темнота окружила сознание, и звуки перестали принадлежать реальности.

Ему казалось, он шел по утоптанной тропе, мягко пружинящей под ногами, а вокруг был редкий лес, сумерки, почти что ночь, только видны были нечёткие контуры деревьев и огромных листьев лопуха. Воздух пах свежим хлебом и сладким, одеколонным ароматом ночной фиалки. Такие фиалки каждое лето высаживала в длинные ящики на подоконниках тётка Валентина Матвеевна, и как же одуряюще-пьяняще пахли они все жаркие ночи напролёт…

Он вышел к темной, медленно несущей свои воды, речке. Вода казалась густой, как деготь, и такой же чёрной, сумерки густели, и всё вокруг погружалось в тёплую, дрожащую темноту.

За рекой, над дубовой рощей, разгоралось оранжевое зарево. Алексей залюбовался им – так нежно, уютно и притягательно оно сияло на фоне темно-фиолетового неба.

На другом берегу реки вдруг появилась еле угадываемая фигура женщина. Высокая, чрезвычайно худая, обритая наголо, в белом свободном балахоне, она вышла из-за огромного валуна и медленно пошла по берегу, утопая по щиколотку в мелком песке.

Алексей неловко ступил на веточку, и она хрустнула, заглушая тонкое журчание реки. Женщина остановилась и посмотрела в его сторону. Он не видел ее лица, но по изящным движения, тонким рукам и прямой фигуре в ней угадывалась невероятная красота и сила.

Женщина сложила руки ковшиком и, нагнувшись к реке, захватила воду. В тишине она плеснула воду в сторону Алексея, и вместо воды вылетели из её ладоней несколько огненных мячиков, крошечные шаровые молнии. Они подлетели к Алексею и закружились вокруг него; от них веяло приятным жаром. В одном из шаров появилось отражение женщины – не молодая, но всё ещё красивая, с огромными выразительными глазами, она протянула руку к Алексею и сделала движение, будто чертя в воздухе какой-то знак.

– Иди-иди, – раздался шепот со всех сторон, – иди, Лёшенька, ты нужен… А я ещё подожду…

Тепло и нежность окружило Алексея, и он во сне улыбался, купаясь в этом чувстве, словно в привычной домашней обстановке его приняла любящая семья.

– Иди, – строго зашептали голоса. – Ступай, Леший мой… Ничего не бойся.

Шары кружили и кружили, сливаясь в общий огненный круг. Они светили всё ярче и ярче, и он перестал видеть фигуру на том берегу, тщетно вытягивая шею над разрастающимся кольцом света.

…За заборчиком высокого кустарника, прямо за спиной, звякнул мобильник – Алексей вздрогнул, исчезли фиолетовые сумерки и огненное кольцо, мягкое журчание реки и силуэты огромных деревьев. Он с досадой поморщился, вырванный из приятного полу-сновидения, открыл глаза и с неудовольствием огляделся, ища источник звука, разбудившего его.

– Да! – резко и недовольно, даже раздраженно, сказал голос – это был голос Эдика. – Я сказал – всё устрою. И девочки будут… Да… В девять ждите.

Он помолчал, слушая ответ, а потом уже действительно со злостью сказал:

– Анжелики не будет. Нет, я сказал. Девочек она пришлет… Чччёрт… Ладно, я понял. Я попрошу её. Но она уже давно сама не ездит… – тон его голоса вдруг изменился до полной покорности: – Я попрошу… Я очень хорошо попрошу её.

После паузы (Эдик, видимо, удостоверился, что отключил телефон) он отчетливо и с ненавистью произнес:

– Извращенцы.

И вышел прямо на Алексея. От неожиданности он замер в испуге, даже побледнел, но тут же ярость от осознания, что кто-то мог подслушать беспокойный разговор, охватила его, и Эдик, отбросив обычную свою интеллигентность, рявкнул:

– Тебе чего здесь надо?

Алексей встал, забросил сумку на плечо, спокойно ответил:

– До свиданья, Эдик.

И пошел было по аллее, но разъяренный собеседник внезапно набросился на него со спины, повалил, так что Алексей больно приложился подбородком об асфальт, опасно клацнув зубами, и попытался обхватить руками за шею, усевшись на спину. Тонкокостного и легкого на вид Эдика сбросить со спины внезапно оказалось делом не простым, и Алексею пришлось попотеть, чтобы сделать это. Впрочем, едва Эдик был сброшен на асфальт, он тут же растерял половину своей ярости и силы, и оказался неспособен блокировать чёткий удар Алексея в челюсть. Стукнули зубы, брызнула кровь – и Эдик стих, сжался, обхватив голову руками, став похожим на эмбриона-переростка.

Второй раз Алексей бить не стал, хотя кулаки чесались, сдержался. Он потрогал разбитый подбородок – содранная кожа изрядно кровила, а с собой не оказалось ни платка, ни салфетки. Белая рубашка была безнадежно испорчена. Мысленно выругавшись, Алексей оглянулся – нет ли свидетелей, что это Эдик напал на Алексея, а не наоборот. Сын ректора имел бы явное моральное преимущество в доводах, если дело дойдет до разбирательств в ректорате.

В конце аллеи стояла Анжелика, с каменным лицом глядя на безобразную сцену.

– Альфа-самцы, – равнодушно сказала она, направляясь к ним. – Мон шер, поднимайтесь уже, полировка асфальта вашей брендовой водолазкой совершенно бессмысленна.

Эдик сел, вытирая разбитые губы и рассматривая сбитую при падении ладонь.

Анжелика взглянула на него, приподняв изящную бровь, а потом повернулась к Алексею:

– Хороший удар.

– Я старался, – бросил Алексей, подбирая сумку.

Она шагнула к нему вплотную, широко раскрыв необычно голубые, словно бы опалесцирующие глаза. И чудо случилось вновь: перед ним стояла нежная и робкая, удивленная и восхищенная молодая девушка, без тени холода и железа, без намека на развратную натуру. Кожа нежно сияла всеми оттенками персика, яркие губы оказались совсем близко…

– Анжелка, руку дай, – мрачно сказал Эдик. – Кажется, я ногу подвернул.

И наваждение пропало – холодные глаза стали сухи и безразличны, лицо побледнело до голубизны, чёрная шелковая коса на плече скатилась на спину и отключила все эмоции на лице.

Она помогла ему подняться. Эдик попрыгал на одной ноге, изображая полный отказ второй конечности, но прыгать так до отцовского кабинета было бы неудобно, да и долго по времени.

– Скажешь отцу – пожалеешь, – угрюмо пригрозил Эдик Анжелике-Ганне, а та равнодушно пожала плечиком, демонстративно и без всякого успеха пальчиками отряхивая его водолазку.

Эдик злобно глянул на Алексея исподлобья, оскалился и похромал к университету. Анжелика неспешно последовала за ним, ступая плавно и величаво, покачивая бедрами.

Идти в таком виде – с кровью на лице и в грязной рубашке, – по улицам до общежития было неприятно.

Надо умыться, решил Алексей, и тоже двинулся по направлению к университету.

Шагнув на первую ступеньку, он замер внезапно и посмотрел под ноги – нога в кроссовке на несколько сантиметров погрузилась в розовый гранит ступеней, как в мягкий воск. Он отдёрнул ногу и наклонился – след от кроссовки быстро выровнялся. Он осторожно наступил в другом месте – та же история. Другая ступенька – то же самое.

Солнце мигнуло и отвлекло от экспериментов с мягким гранитом.

Алексей поднял голову и увидел, как солнце, блекло-пепельное за шифоном облаков, почернело по краям – на него можно было смотреть, даже не щурясь. Зловещая кромка пульсировала, наползая на светило и поглощая его. А потом ярчайшая вспышка озарила всё небо, и странная молния, неоново-серебряная, ударила из облаков прямо в центр солнца. В одно мгновение оно стало зелёного цвета, но чёрная кромка исчезла. Салатовый свет залил всё вокруг, и наступила удивительная тишина – как во время затмения, когда все животные и ветер замолкают в недоумении, сбитые с толку мраком среди дня.

Зелёное солнце резко запульсировало.

Стало жутко.

Алексей побежал по ступеням наверх, с усилием вытягивая ноги из мягкого гранита. Верхние же ступени оказались по-прежнему тверды.

В огромных дверях собралось несколько человек – они глядели на зелёное солнце и переговаривались, не забывая снимать природный феномен на камеры мобильных телефонов.