Четверо из Ковчега. Стихи и проза: Выпуск 3

Четверо из Ковчега

Стихи и проза: Выпуск 3

Алексей Олексюк

Татьяна Ковальская

Людмила Ковтун

Сергей Балаклейский

Редактор-составитель Анатолий Корниенко

© Алексей Олексюк, 2026

© Татьяна Ковальская, 2026

© Людмила Ковтун, 2026

© Сергей Балаклейский, 2026

ISBN 978-5-0069-6984-1 (т. 3)

ISBN 978-5-0067-0835-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От составителя

Какие разные люди в этом третьем выпуске альманаха. Казалось, уже не хватит эпитетов после предисловий к тем первым двум, но восторг не покидает меня после прочтения этой новой книги. И проза, и стихи удивительно переплетаются во впечатлениях уже не только между собой, а с самой жизнью, с истинной историей литературы нашего города Костаная и нашего литературного Рудного и со всей казахстанской поэтической мыслью. Прекрасная техника и прозы и поэтического слова.

Алексей Олексюк

На этом островке несгибаемой временем суши среди

бурных потоков литературных волн, вдруг возникла новая – «Запрещённая Одиссея» Владимира Растёгина. Мысль, как строчка, стрелой вылетела из квадратных скобок лука города [КST] – межгалактического литературного Ковчега. Воля автора делает героев «Одиссеи»: Улисса, Агамемнона, Алкиноя, Менелая, Ахилла и других поэтами этого города по мановению руки Алексея – Пана из повести «Те [KST] иль». Это чем-то напоминает «Арзамас» – литературное общество пушкинских времён, когда поэт был ещё лицеистом и был принят в это общество с именем «Сверчок», а его дядя Василий Львович был – «Вот», а К. Батюшков был «Ахилл». Они выступали против консерватизма в поэзии и общества «Беседа».

Галактический ливень преграждает дорогу и уже аргонавты ищут спасения у царя Алкиноя, коим оказывается поэт Владимир Лоскутников (Брат Никотин) с трубкой капитана в зубах. Здесь весь Ковчег во главе с Владимиром Растёгиным – Агамемноном,

которве исполняют этот литературный замысел. А натянутая тетива лука автора – античного бога Пана направляет стрелу и вас в фантастическое путешествие через портал мудрости и бесшабашности античных героев в эту увлекательную повесть, где любят сердцами и заряжаются взглядами.

Организованная дезорганизованность рождает согласованность смыслов и фантазий, сближение взглядов и проникновение через них в тайну радости души. Образы выскакивают прямо из гиппокампа мечтами детства и юности.

Татьяна Ковальская

Как хорошо осуждать себя через свои стихи, мышиную возню, эти их (наши) мышиные хвостики. Они так мило шуршат по углам. Мы их не чувствовали, ан нет – Татьяна их видит.

Стихи поэта – зеркало для каждого, где видна и грязь, и чистота. Эти каменные страницы городов врастают в нас. Вырвать каменное сердце из груди и лететь ввысь к Эвересту мысли на звуке светлого и тёмного тембра Таниного голоса к высоким ласковым берегам!

«И прощения мне – на мизер.Втоптан в грязь мой небесный крест.Через свой полудетский кризисЯ взбираюсь на Эверест».

А ещё они бывают голубые и холодные – эти звуки. Нет, поэзия Ковальской – это что-то невозможное! Это близкость и боль. Это и инфернальность, и психоделика, это согласие и протест. Её нельзя читать всю сразу. Тем более, каждое стихотворение – это целая система психологических поисков. Каждую строку переживаешь как свою жизнь. Это единичный продукт. Борьба миндалины чувств и мамиллярных цепочек собранного в букет сознания. И я рад этому.

«Дорогою – скатерть.В дороге – поломка.Мой Северный ВетерЛетит через Юг.На стадии «хватит»,На стадии «громко»,На стадии «выстрел»Сдаюсь. И. Пою».

Острые ощущения, не приглаженные чувства и психология жизни.

Людмила Ковтун

Вот где найдёшь умиротворение душе. Это даже не слова

– это гипноз. Людмила – художник рисует картины маслом. И в её в стихах точно так же каждое слово, как мазок, ложится маслом на душу читателя. Ещё она педагог. Её эссе «Два мира» искренний поиск выбора радости жизни. Падать, но замирать от восторна от безбрежной высоты небес, от облаков и радуги, от слепого дождя и кружева снежинок. И учиться добру. И видеть его в людях. Её заблудившийся в метели автобус, контрастируя с гумилёвским трамваем, совсем не вызывает чувства безысходности. Наоборот, мы видим спасительный Ковчег, наполненный духом взаимопомощи, азарта и надежды.

«Снежный хаос вторжение празднует —Вновь закрыт небосвод от зари…Электрические бесстрастныеДо полудня горят фонари.И застрявший автобус этот,Как спасающий всех Ковчег,Озарил нас внезапно светом,Что наладится Всё у Всех!»

С ней можно порадоваться, а можно опечалиться. Почувствовать истину вместе с любимым или любимой, ища соития сердец, осторожно соприкасаясь хрустальными телами.

« – Любимый, сегодня ты как-то особенно нежен со мнойИ трогаешь так осторожно, как хрупкую вазу…Ты знаешь, родной, я, наверно, сломаюсь не сразу.Ты только держи меня. Только не плачь надо мной!»

Радостное созерцающее раздумье, дающее силу для воли, и наслаждение разнообразием чувств. Триединство созидания.

«Чуть слышно вдалеке воркует речка,Чуть тронул ветер стебелёк ромашки…Я праздную свободу здесь беспечно,Боясь спугнуть ползущую букашку»

Балаклейский Сергей

Поэт – открытие года. Рождённый в России и всю жизнь трудившийся в Казахстане, инженер, учёный, кондидат технических наук. И столько лирики и любви в его стихах. Никогда не издавался, копил этот клад, и вдруг раскрыл нам впервые свой талант, восторженность мальчишки и богатство и иронию зрелого ума. Его тончайшая техника стиха, логика и лаконичность поражают воображение.

«Кто дорогу на мостике узком уступит?И никто, кроме нас, не несет в том вины,Что друзьями становятся часто гордость и глупость.А не гордость и мудрость… Только мы, только мы».

Каждое стихотворение – это цитата, нужная для жизни:

«И поспешить туда, за горизонт,Упрямо и почти по-детски веря —Там скрыто то, о чем мой каждый сон,Там тайну охраняющие двери».

Особенно поражают воображение его стихи к женщине:

«Ты спросила: «Зачем же терплюСуету обещаний пустых?»Я ответил: «Затем, что я все же люблю,И затем, что ведь ты – это ты».

И всё-таки страсть в любви побеждает порой разум.

«Взгляни в себя и честный дай ответ:Страсть оставляем молодым коллегамИли, отринув груз минувших лет,В любовь, как в омут, прыгаем с разбегу?»

Дорогой читатель! Все четверо авторов нашего литературного

альманаха будут рады, если затронули ваши чувства, взбодрили ваши мысли и вернули вам веру в любовь и человечность.

Анатолий Корниенко, поэт, член АЛСК и Ковчега

Алексей Олексюк

ТЕ [KST] ИЛЬ…

Нас было много на челне…

…И в благодетельном ковчеге

Спаслись и люди и скоты.

А. С. Пушкин

Песнь первая

У Алкиноя

На каком островке несгибаемой временем суши

ты живёшь, Одиссей, одиночества схиму приняв.

Чёрствый воздух, сближая чужбиной сутулые души,

отделяет тебя от живущих, к грядущим маня.

Ни семьи, ни палат, ни почившего в бозе Гомера,

только моря вокруг синевато-зелёная хлябь,

вдаль другие ведут навострённые ветром триеры,

пьянство и пансион – вот почётный для имени кляп.

Жизнь, как строчку, сложить не случилось с излёта и вчерне, шум воды надоел – местных анакреонов стихи,

и сыта чернь в тавернах рассказом твоих приключений,

где за пафосом слов слышишь очередное хи-хи.

Владимир Растёгин

«Запрещённый Одиссей»

Дождь хлынул сразу со всех сторон. Даже от земли, снизу. От него не было укрытия. Запутавшийся в квадратах жилых кварталов, остервенелый ветер рвал дождевые струи, как туго натянутые струны – дзын-н-нь – и швырял мелкие обрывки в лицо, в спину, под ноги, за шиворот…

Не выдержав напряжения, лопнула чёрная лакированная крышка рояля и с оглушительным грохотом рухнула на обезличенные крыши домов – в водяном мареве их черты расплывались и плавно сливались с фоном из дождевых туч. Ещё раз грохнуло над головой – да так, что Пан слегка пригнулся, словно под обстрелом. Шедший на три шага впереди Агамемнон, обернувшись, крикнул сквозь гром и ветер: «К Алкиною завернём! Переждём!»

Беспечный Пан, хитроумный Улисс, бесхитростный Ахилл и неизменный участник литературного процесса Менелай слепо следовали за вождём, отчётливо сознавая, что искать укрытие уже смысла нет… А попятам за ними – под уклон, к Тоболу – уже бежала мутная волна, покрывая разом мостовую и тротуар, слизывая мусор и грязь, которые кофейной пеной тут же вскипали на гребне той же волны. Туфли промокли мгновенно. Вода, конечно, была тёплой, но ознобец пробежал по спине Пана, заставив его ещё больше сжаться.

Наконец Агамемнон свернул в распахнутые настежь ворота. В Кустанае сохранилось немало краснокирпичных и серобревенчатых особняков дореволюционной постройки. Немало появилось и современных особняков из бэушного кирпича или железобетона, прикрытых алюкобондом. Но дом, в коем обитал Алкиной, относился к промежуточному этапу в краткой истории кустанайского зодчества и являл собой яркий образец жилища барачного типа.

Из будки во дворе на пришельцев закашляла старая псина с гривой немейского льва и взглядом дожившего до пенсии Геракла.

Поднявшись на крыльцо (не высокое, в три ступеньки) Агамемнон постучал (не громко, три раза), потом толкнул дверь, которая отошла внутрь с болезненным древесным скрипом. Из сеней повеяло кислым духом не стираных тряпок и одиночества. Но тут же его перебил другой запах – гораздо более сильный: терпкий, ершистый, бодрый… Сизый туман висел в комнате, куда прошли путешественники, прошли, предварительно сняв мокрую обувь и отряхнув волглые кудри (у кого оные имелись, ибо Ахилл предпочитал в парикмахерском искусстве минимализм). Ввалившись всей гурьбой в тесную комнатёнку, служившую одновременно и спальней (о чём свидетельствовала кровать в правом углу), и столовой (на что указывал обеденный стол в углу левом), и рабочим кабинетом (о чём легко было догадаться по наличию компьютера-принтера-сканера у окна и по стеллажам, занимавшим всю дальнюю стену – от пола до потолка), Пан, Ахилл, Улисс и Менелай, ведомые Агамемноном, застали хозяина сидящим на смятой постели в одних трусах (впрочем, нет – ещё в одном носке и с неизменной трубкой в зубах). Картина, достойная кисти Рубенса.

«Он так и спал – с курящейся трубкой во рту?» – подумал Пан, припомнив, что Алкиноя за глаза именовали Братом Никотином в противоположность (или в пару) Агамемнону, который был известен (в узких кругах) как Брат Этил.

Братья поздоровались.

«Ничего общего», – отметил про себя Пан. – «Алкиной брадат, добродушен, бурчлив, небрежен, пропах табаком. Агамемнон же – чисто выбрит, подтянут, велиречив, раздражителен, пропитан алкоголем».

Брат Никотин стащил с обеденного стола пепельницу, вытряхнул пепел из трубки и тут же принялся набивать её заново.

– Присаживайтесь, – широким жестом он указал на расшатанную табуретку с принтером на ней и жёсткий стул у компьютера. В итоге разместились так: Менелай на стуле, Улисс и Ахилл вдвоём на табурете, Агамемнон на кровати рядом с Алкиноем, а Пан, по старой школярской привычке, – на подоконнике, сдвинув вбок полузасохший алоэ и смахнув ладонью пыль (или пепел?). Всё в комнате казалось ветхим, чуть скособоченным и… симпатичным. Дождь шумел у Пана за спиной, тыкался мягким носом в заскорузлое стекло, дышал в открытую форточку влажным озонированным воздухом, который хоть немного разбавлял махровый, щекочущий ноздри запах табака-самосада.

Брат Никотин, дымя, попыхивая, покряхтывая, достал из груды тряпья махровое полотенце – дал гостям обтереться, потом прошёл к столу – поставил кипятиться электрический чайник.

Беседа текла сама собой, перетекала с темы на тему.

Брат Этил рассказывал, как они пошли провожать до остановки Навсикаю, долго ждали «восьмёрку», на обратном пути решили зайти к Эвмею, но попали под дождь и вынуждены были укрыться у Алкиноя.

– Хорошо, что традиция обязательных попоек после каждого заседания отходит в прошлое, – заметил Брат Никотин, разливая кипяток по чумазым чашкам и забрасывая в каждую чашку по пакетику чая. Заварка клубилась на дне, как густая, тяжёлая краска. – Мы даже литобъединение имени Омира переименовали в литр-объединение имени Кагора…

– Молодёжь сейчас другая, им этот допинг не нужен, – заметил Брат Этил.

Молодёжь с шаткого табурета тут же пояснила, что «новое поколение выбирает сахаромицесы», а некоторые, особо продвинутые представители (их взгляды пали на Пана) и вовсе перешли на галлюциногены высшего порядка, ибо ни разу небыли замечены в состоянии опьянения. Сам Пан ничего пояснять не стал, он молча созерцал закопчённые стены, закопчённый, пыльный компьютер, грязную, прожжённую искрами постель. Чашка крепкого чая дымилась у него в руках, приятно обжигая ладони.

– И хорошо, что не замечен, – махнул рукой Алкиной, вновь усаживаясь на кровать. – Сколько талантливых ребят эта привычка сгубила… Помнишь Демидока?

– Затобольского?

– Ну да. Гениальный был поэт и виртуозный каменщик. Мог безо всякого уровня или отвеса выложить стену любой конфигурации и любой кладкой – хоть ложковой, хоть тычковой, хоть крестовой перевязкой… И так же играючи мог сочинить стих на любую тему любым размером – хоть ямбом, хоть хореем, хоть гекзаметром… Врождённое чувство ритма. Сгорел в двадцать восемь лет. Ничего не осталось – ни строчки. Всё сжёг во дворе собственного дома. Он периодически устраивал своеобразный «костёр тщеславия».

Алкиной вздохнул и продолжил:

– А, может, так и нужно: сжигать время от времени всё написанное к чёртовой матери? Как думаете? Ведь слово-то было прошёптано. А как оно отзовётся – уже не наше дело. Игра случая. Что мы знаем сейчас об античной литературе? Только то, что дошло до наших дней через пожары, потопы, войны, религиозные распри, описки переписчиков, костры инквизиции, революции, контрреволюции и тысячи других случайностей, которые невозможно предусмотреть. Мы не знаем потерянного на этом пути. И потому не сожалеем. А вдруг были десятки поэтов, равных Гомеру и Овидию, но менее везучих?

– Что было, то было, – махнул рукой Брат Этил, слегка расплескав чай. – Нужно о будущем думать. Среда нужна. Почва для общения. Тогда и молодёжь к нам потянется. Издавать нужно молодых. Знаешь, как они сейчас пишут? Какие у них образы! Мы в их возрасте так не писали. Над нами довлели. А над ними – чистое небо, бесконечность. Мы слыхом не слыхивали тех имён, которые они в Интернете находят. Это ещё вопрос: кто у кого учиться должен…

Алкиной согласно кивал, потрясая седовласой львиной гривой:

– Ты прав. Как я могу учить кого-то? Если человек так видит, почему я должен его переубеждать? Если он видит эту лампу сиреневой, – Брат Никотин ткнул пальцем в горевшую желтоватым жиденьким светом лампу накаливания под самым потолком, – почему я должен навязывать ему своё видение? А тем более поучать: «Так не пиши, пиши вот так». Это его образ, рождённый его внутренним миром, его опытом, его настроением, особенностями его организма, в конце концов, – вдруг он дальтоник… Всё это очень индивидуально. Я могу оценивать и критиковать только то, насколько сумел или не сумел автор донести своё видение до меня – читателя. Даже если мне такое видение не близко, оно имеет право на существование. Правда художественного образа не в том, соответствует ли он объективной реальности. Пусть объективной реальностью занимается наука. У неё неплохо получается. Произведение правдиво, когда оно правдиво отражает внутренний мир автора.

Пан призадумался. Речь Алкиноя казалась убедительной, но какой-то градус неточности в ней присутствовал. В горле першило от дыма. Хотелось прокашляться. Или возразить.

Он подумал: «Всё это хорошо. Но как словом передать ощущения? Скажем – запахи, звуки, вкус, прикосновение? Или чувства – любовь, отчаяние, воодушевление? Искусство слова, всё-таки, это искусство мысли».

И тут же сам себе ответил: «Ой ли? Ты прекрасно знаешь способ и постоянно им пользуешься. Скажи „лимон“ – и во рту станет кисло. А если сказать так: „Тонко нарезанные дольки лимона с выступившими на них бисеринками холодного сока источали запах лёгкой грусти“? Ощущения станут гораздо ярче. Почему? Потому что я добавил красок! Я не просто назвал предмет, я его описал, добавил своё виденье, создал художественный образ».

– Получается, что нет единого критерия истины? В искусстве, во всяком случае, – когда Улисс говорил взволнованно (а сейчас он говорил взволнованно), движения его становились по-детски (почти по-младенчески) резки и спонтанны, в них пропадала логика, но зато проступало чувство неловкости, подкупающее простодушие юного «Вертера», с лёгкостью мешающего Фому Аквинского с Нильсом Бором в коктейль похлеще вермута с пивом.

– «Ты сказал», – возразил брадатый философ, меланхолически попыхивая трубкой.

– Это вытекает из вашего утверждения, что у каждого своё «виденье» и каждый волен «видеть» так, как ему заблагорассудится. Художник может сказать: «Я так вижу!» И его не опровергнешь… Получается, что нельзя утверждать однозначно, что такая-то книга (картина, песня) плохая или хорошая. Всё это не более, чем наши субъективные суждения. Что одному хорошо, то другому – Казимир Малевич…

Брат Никотин закашлялся булькающим бутылочным смехом. Прокашлявшись, пояснил:

– Да, каждый волен видеть по-своему. Но каждый может увидеть глазами другого. Все мы люди, все представители одного биологического вида. Органы восприятия у всех схожи. Да и мышление работает по одним логическим схемам. Мы гораздо ближе друг к другу, чем кажется… В конце концов у нас есть воображение, позволяющее выйти за границы личного опыта, представить то, чего мы сами не видели, не ощущали, не переживали… Мастерство художника состоит в том, чтобы передать другому человеку свои мысли и чувства, своё уникальное видение так, чтобы этот другой, совершенно не знакомый человек пережил приблизительно то же самое. Чтобы это стало частью его личного опыта.

Комната плыла в слоистых облаках никотина, слегка покачиваясь, как гондола аэростата. Пан опять раздвоился, одна его половина вопрошала другую: «Хорошо, пусть другие чувствуют то же что я. Но чувствуют ли они так же, как я? Ведь у меня у самого бывают периоды более острого восприятия и периоды какого-то „отупения“…»

– Тут упомянули Малевича, – Ахилл, как всегда был сдержан и полон внутреннего благородства. – Объясните мне, грешному: какой образ заключается в его «Чёрном квадрате»? Я, лично, вижу только геометрическую фигуру. Любой дурак может нарисовать такую же…

– Ну, при желании любой дурак может и «Джоконду» скопировать. Есть сотни, если не тысячи, великолепных копиистов. Вся беда в том, что их «творения»…

– Всего лишь копии, – сострил Агамемнон.

– Именно! – неожиданно поддержал его мысль брат Никотин. – Именно так. Они не самостоятельны, механически повторяют чужие образы. Да, мы знаем некоторые произведения только по копиям, потому что оригиналы не сохранились. Например, римские копии греческих статуй. Но мы ценим их лишь в той мере, в какой ощущаем дыхание первоисточника. И подписываем в музее именами подлинных авторов, а не копиистов.

– Но как быть, всё-таки, с «Чёрным квадратом»? В чём его оригинальность?

– Дело в том, что существуют произведения искусства и явления культуры. «Чёрный квадрат» Малевича, на мой взгляд, относится ко второй категории.

Улисс возразил:

– А мне кажется, что это предел абстрактной живописи. В этом секрет его популярности.

– Завязывайте с философией, – предложил Агамемнон. – Лучше почитайте что-нибудь новенькое, пока есть время.

– Помните, вы рассказывали свой сон? – возник голос Улисса, обращённый к Алкиною. – Про взгляд.

– Да, это было в шестьдесят восьмом году в Свердловске, – подтвердил Алкиной. – Когда я учился на первом курсе Горного института.

– Мы с Паном из вашего сна сделали фантастический рассказ, – Улисс повернулся к окну, к тому, кто восседал на подоконнике рядом с полузасохшим алоэ. – У тебя с собой?

До Пана не сразу дошло, чего от него хочет товарищ. Но сообразив, он порылся в мокрой сумке и извлёк из неё пластиковый файл с листами, испещрёнными мелким, как мелькание дождевых капель, почерком. Вода слегка подмочила края бумаги, отдельные слова расплылись, но Пан хорошо помнил текст. Он стал читать: сначала скованно, сухо, но постепенно увлекаясь и «изображая» персонажей с помощью интонации, жестов, мимики. Разбухшие бумажные волокна пахли волглой древесиной. Этот запах странным образом волновал чтеца, заставляя пристальнее вчувствоваться в каждую деталь, которая от повышенного внимания тоже разбухала и источала сыроватую дрожь.

Взгляд

Эпизод 1. Ограбление (взгляд в прошлое)

Интерьер небольшого магазинчика в провинциальном городе. За прилавком – немолодая уже дама в ожидании посетителей сидит в сотовом телефоне. Дверь резко распахивается и в магазин влетает молодой парень в спортивных штанах, куртке с капюшоном и с лицом, закрытым самодельной балаклавой. В руках у него нож.

Парень: Это ограбление! (подбегая к продавщице) Открывай кассу!

Продавщица (невозмутимо подняв взгляд от сотового): Чего шумишь? На дозу не хватает что ли? Так иди в банк, попроси у них кредит. А я в долг не даю.

Парень (нервничая и размахивая ножиком перед лицом продавщицы): Деньги давай! А то порежу!

Продавщица (небрежно отмахиваясь и выбивая нож из дрожащей руки грабителя): Убери свои ложноножки! Ты покупать будешь? Нет? Тогда иди играй в ножечки в другом месте.

Парень бросается на пол в поисках упавшего ножа и начинает нервно шарить под прилавком.

Продавщица: Вот это правильно: тыщу лет там пыль не протирала. Можешь ещё под холодильником протереть.

Парень, наконец, находит закатившийся нож, вскакивает на ноги н начинает слегка подпрыгивать от возбуждения.

Парень: А вот сейчас я всерьёз разозлился! Сейчас будет много крови!

Продавщица (выходя из-за прилавка): Нет, это я разозлилась! И сейчас будет кому-то больно!

Продавщица хватает парня за руку и выворачивает её так, что тот роняет нож.

Парень (извиваясь от боли): Ай-ай-ай! Больно! Мамочка!

Продавщица внезапно поворачивает грабителя лицом, закрытым балаклавой, к себе и внимательно смотрит в глаза.

Продавщица: Колька, ты что ли?

Парень: Нет, это не я.

Продавщица: Ты что ж это, паршивец, удумал? Родную мать грабить?

Парень, воспользовавшись замешательством продавщицы, вырывается и пытается убежать. Но та опережает его, преграждая путь к двери.

Продавщица: А ну стой! Я тебя сейчас выпорю как сидорову козу!

В это время раздаётся вой полицейских сирен.

Продавщица: Батюшки, совсем забыла, что полицию-то вызвала.

Парень (побледнев даже через балаклаву): Мамочка, родная, не погуби!

Продавщица (всматриваясь за дверь): Подъезжают уже. Повяжут тебя, дурака.

Парень (падая на колени, умоляюще смотрит в глаза матери): Нет, только не это! Я не хочу в тюрьму!

Продавщица (спокойно): Не ори. Полезай вон туда – под прилавок. И умри там. Чтобы не звуку. Авось не заметят.

Парень с трудом втискивается под прилавок и лежит там, затаив дыхание. Продавщица возвращается на своё место. В магазин врывается отряд полиции с автоматами и в балаклавах.

Продавщица: Доброе утро, ребята!

Омоновец: Где грабители?

Продавщица (пряча взгляд): А-а-а, грабители! Были, а как же. Но уже убёгли.

Омоновец: Куда?

Продавщица: Да кто ж их знает! Вроде налево побёгли. Я не углядела точно.

Омоновец: Сколько их было? Как одеты? Чем вооружены?

Продавщица: Двое. Третий у дверей стоял. Молодые. В спортивных куртках. В масках, как у вас. В руках у одного нож.

Омоновец: Ясно. Дадим ориентировку патрулям. Далеко не убегут. Что украли-то?

Продавщица: Да не успели ничего взять. Наркоманы, небось. Сами себя боятся. Тот, что в дверях стоял, запаниковал и они убёгли.