Ганнибал Барка. Гений Карфагена - 1

Сергей Свой

Ганнибал Барка. Гений Карфагена - 1

Глава 1

Пролог.

В храме Баал-Хаммона тускло горели светильники, пахло благовониями и божественностью.

Главный жрец бога внимательно разглядывал юношу, который стоял перед ним с покорно склоненной головой.

Жрец видел, что это именно тот, кто появился в его видениях два месяца назад и с периодичностью в десять дней появлялся вновь и вновь.

- Ганнибал, ты понимаешь для чего я вызвал тебя?

- Нет, простите о великий ...

Хорошо, я тебе обьясню.

После длительного разговора, жрец достал из складок одеяний, небольшой и круглый медальон на серебрянной цепочке.

- Вот ЭТО ты должен одеть и никогда не снимать. Когда почуствуешь приближение смерти - отдай старшему сыну и он тоже должен ЭТО носить до своей смерти и так же передать своему первенцу. Понятно?

- Да, ваша святость. А что это и для чего ?

- Это послание Бога. Для чего? Когда наступит срок - тот кто носит ЭТО, узнает что нужно делать. Все. Иди. Твоего отца, Гамилькара, я предупредил - он не будет спрашивать ни о чем из сказанного тут.

Юноша, а это был Ганнибал из рода Барка, низко поклонился и пошел к выходу из храма, где его ждали носилки со слугами.

Спустя около 50 лет.

Разговор сильно постаревшего и побитого шрамами Ганнибала со своим первенцом.

Разговор был примерно такой же. И передал он сыну этот же амулет.

Прощаясь с сыном навсегда, отправляя его с матерью и двумя верными слугами в неизвестность, этот герой своего времени не выдержал и уронил скупую слезу из уцелевшего глаза.

ГВАРДИИ МАЙОР ГАННИБАЛ.

Его отец, профессор, доктор исторических наук Андрей Андреевич Барка, очень хотел чтоб сын стал военным. Он с детства его готовил к этому поприщу. Даже назвал его - Ганнибал. Супруга Андрея Андреевича долго не спорила на эту тему, она была очень мягкой женщиной. Увы, умерла от послеродового воспаления. Сына воспитывал сам Андрей Андреевич и помогала в этом ему двоюродная тетка, добрейшая старушка.

Ганнибал и сам был не против стать офицером - воспитание его было при СССР, а следовательно - "есть такая профессия - Родину защищать!" были не просто слова киногероя.

Отец его определил в суворовское училище, которое он закончил с отличием и поступил без экзаменов в Рязанское училище - РВВДУ. Отучившись отлично на спец факультете десантного училища и получив погоны лейтенанта, он приехал в отпуск к отцу.

Отец сильно постарел, осунулся - болезнь почек потихоньку брала свое.

- Ну здравствуй сынок! - открыв дверь квартиры, произнес Андрей Андреевич.

- Папка ... сын бросился обнимать отца.

- Так, ты еще расплачься через силу усмехнувшись, произнес отец. Он знал какой вид у него сейчас и понимал сына.

Гордость за то что сын стал настоящим офицером переполняла его.

- Так, давай в ванную с дороги, а я тут на стол накрою, ждал, меня предупредили.

И таинственно улыбнулся.

- Вот же .. Твои шпионы, папка, везде меня видят! - засмеялся Ганнибал.

- Иди-иди, а то остывает все, - засмеялся в ответ отец.

Они очень хорошо посидели. Много разговаривали, в основном - сын рассказывал о жизни и службе в училище. Андрей Андреевич очень внимательно его слушал, с любовью отца, поглядывая на Ганнибала.

После сытного застолья, прибрав со стола, они переместились с кофейником в кабинет отца.

- Сынок, судя по всему, я должен провести один наш родовой обряд.

- Слушаю пап, - напрягся немного Ганнибал.

- Расслабься сынок, ничего ужасного и дикого не произойдет.

После этих слов, он снял с своей шеи неболшой медальон, висевший на шелковом шнурке.

Встав и подойдя к сыну, он дал его в руки посмотреть Ганнибалу.

Ганнибал внимательно рассмотрел его.

- Что это, папа?

- Это талисман нашего рода, переходящий от отца к первенцу мужского пола. Теперь выслушай меня.

И он начал рассказ, отдаленно похожий на рассказ прозвучавший много веков назад, в карфагенском храме Баала.

- не перебивай меня, дослушай! - видя порывы сына сказал Андрей Андреевич.

- Я знаю, что мне немного осталось на этом свете и я должен его одеть на тебя.

Ганнибал молча склонил голову и Александр Александрович одел медальон на шею сыну.

- Для чего он? Я не знаю. Тот из нашего рода, для кого он предназначен, тот и узнает. Все на эту тему сынок, давай продолжим встречу- через силу улыбнулся отец.

Погуляв положенные дни с отцом, тоже взявшим ради такого дела отпуск, Ганнибал отправился в часть, где ему предстояла долгая служба.

А через три месяца пришло известие о смерти отца ...

Служба Ганнибала покидала чуть ли не по всему белу свету. Спецназовец он всегда был "в каждой бочке затычка", как то так. И в Африке "погрелся" и на Ближнем Востоке и в Латинской Америке побывал. Довелось повоевать и дома - обе "Чеченские" прошел...

Три боевых ордена, две контузии и три ранения да звание гвардии майора заработал он, пока министр обороны по прозвищу "мебельщик" не вышвырнул его и многих других, таких же как и Ганнибал, "на улицу".

У врагов великой страны не вышло в течении десятков лет сделать то что сделал этот мерзавец и кучка воров из "свиты короля".

И вот, Ганнибал, лежа на отцовском диване, в квартире, думал о том что делать дальше и как жить.

Армейские знания и навыки у него на "ять" , блестяще владел любым холодным оружием и приемами рукопашки, науки - химия, физика и пр. что преподавались ему - были тоже на отлично. Все, что нужно было для взрыва или стрельбы - он мог сделать из подручных средств. История (особенно любимые история Древнего мира и военная история) была ему дадена от отца еще с детства да и в училище преподавали ее на отлично.Что делать, чем заняться? Семьи нет - армия была семьей, родных нет ... Хоть стреляйся ...

С таким он и заснул.

Проснулся он весь взмокший среди ночи - приснился невероятный, непонятный сон.

Какой то громовой голос велел взять подаренный отцом амулет двумя пальцами и держать пока ... в общем крепко держать. И еще ему было сказано - "Пришло твое время".

Капец какой то ...

Ну что ?! Ганнибал снял медальон, покрутил в руках и ...

" А черт с ним - что я теряю?" и сжал его пальцами ...

- Господин, господин- его кто то тряс за плечо.

Ганнибал открыл глаза - над ним стояла очень смуглая девушка в каком то странном одеянии, хитон что ли?

Он от неожиданности подскочил - что это? где это я?!

Глава 2

ЯВЬ ИЛИ НАВАЖДЕНИЕ?

Голова раскалывалась. Не от боли, а от хаоса. В ушах стоял гул, в который вплетались обрывки мыслей, звуков, голосов на незнакомом, но странно понятном языке. Он слышал лязг оружия, крики галлов, ржание коней, шепот лагерных слухов и громовой голос отца, Гамилькара: «Клянись!»

Ганнибал резко сел. Не на продавленный диван в московской хрущёвке, а на низкое ложе, застеленное грубой шерстяной тканью. В ноздри ударили запахи: оливкового масла, пота, пыли, сандалового дерева и чего-то ещё — морского, солёного, чужого.

Девушка отшатнулась, испуганно прикрыв рот ладонью. «Господин Ганнибал, вы… вы вскрикнули. На странном наречии. Вам плохо?»

Он уставился на свои руки. Не руки сорокалетнего майора, изборождённые шрамами и прожилками, а узкие, длинные пальцы юноши. Загорелая кожа. Он сжал кулак — сила была, но иная, не та, что наработана годами изнурительных тренировок. Молодая, жилистая.

«Где я?» — спросил он, и язык сам повиновался, выговаривая странные гортанные звуки. Фразы формировались в голове сами, как давно забытый навык.

«В доме вашего отца, господин. В Карфагене. Вас нашли утром у алтаря домашних богов. Вы были без сознания. Все очень испугались».

Карфаген. Дом отца. Господин Ганнибал.

Куски информации, как осколки гранаты, вонзались в сознание. Исторические труды отца. Его собственные изыскания. Бесконечные дискуссии у карты Древнего мира. Это не сон. Слишком остро пахнет. Слишком явно бьётся в висках кровь.

«Какой… какой сегодня день? И год?» — голос его сорвался.

Девушка, рабыня, судя по всему, смотрела с возрастающим беспокойством. «Три дня до нундин, господин. Год… год 221-й от основания Города. Вам точно вызвать лекаря?»

221-й год от основания Карфагена. В голове, как по щелчку, заработал калькулятор. Основан в 814-м до нашей эры. Значит, сейчас… 593-й до н.э.? Нет, стоп. Они ведут своё летоисчисление. Нужен ориентир. Отец, Гамилькар, только что вернулся из Сицилии? Нет, он…

«Мой отец. Где он?»

«Повелитель Гамилькар приплыл из Испании, господин. Вы же знаете. Он воюет за серебряные рудники для совета и для славы Баал-Хаммона. Вас оставили здесь для учёбы».

Испания. Иберия. 221-й… Значит, примерно 237-й год до нашей эры. Удар в солнечное сплетение. Гамилькар Барка погибнет через несколько лет, утонув при переправе. А потом… потом будет клятва. Вечная война. Альпы. Канны. Зама. Изгнание. Яд.

Паника, холодная и тошнотворная, подступила к горлу. Дезертир из будущего. Выброшенный на свалку истории офицер. И теперь я — он?

Но годы службы выработали рефлекс. Паника — враг. Враг должен быть подавлен. Немедленно. Ганнибал (уж теперь-то он понял, что это имя навсегда стало его единственным) глубоко вдохнул. Запах пыли и моря стал якорем.

«Воды», — сказал он твёрже.

Рабыня кивнула и выскользнула из комнаты.

Он встал, шатаясь. Подошёл к большому глиняному сосуду с водой — пифосу. Заглянул внутрь. На тёмной поверхности дрожала рябь, а в ней — смуглое лицо юноши лет семнадцати. Высокий лоб, тёмные, почти чёрные густые волосы, собранные на затылке, тёмные, пронзительные глаза, в которых застыл не юношеский, а старый, измученный ужасом взгляд. Он провёл рукой по лицу. Щёки гладкие. Ни морщин, ни шрамов от осколка под Чечнёй.

Рука потянулась к груди. Под простой льняной туникой он нащупал гладкий металл. Тот самый медальон. Он был тёплым, почти горячим.

«Пришло твое время», — эхом прозвучало в памяти.

Что ж, — подумал он, и в этой мысли уже зазвучала сталь. — Если время пришло, то сидеть и реветь не пристало ни майору российской армии, ни сыну Гамилькара Барки.

В комнату вернулась рабыня с кубком. Он взял его, отпил. Вода была прохладной, с привкусом глины.

«Позови ко мне Магона и Гасдрубала», — приказал он, вспомнив имена младших братьев. Нужно было увидеть родные лица. Проверить ещё одну деталь реальности. И начать ориентироваться. «И скажи управляющему, чтобы приготовил мне коня. Мне нужно… на берег. Прочистить голову».

Пока рабыня уходила, он подошёл к узкому окну. За ним открывался вид на плоские крыши Карфагена, спускающиеся к синей глади залива. Шумел огромный, богатый, вонючий город. Город, которому суждено быть стёртым с лица земли. Родина, которой не будет.

Ганнибал сжал кулак так, что побелели костяшки. Видение будущего стояло перед ним, кровавое и неумолимое. Но теперь в этом будущем был он. Не просто Ганнибал Барка, фанатик, давший детскую клятву. А Ганнибал. Офицер. Спецназовец. Человек, знающий цену победам и поражениям, знающий силу разведки, логистики, пропаганды и тыла. Знающий слабые места Рима, которые проявятся не сейчас, а через десятилетия и даже века.

Он потрогал медальон. Папа, Андрей Андреевич, ты знал? Или только догадывался?

Снизу донёсся топот детских ног и весёлые крики. «Ганнибал! Ганнибал! Ты жив!»

Он обернулся к двери. Время сожалений кончилось. Начиналась разведка местности. Первый этап любой операции. И операция эта будет величайшей в истории. Или последней.

Он выпрямил спину. Взгляд в глазах, отражённых в полированной поверхности бронзового щита у стены, из потерянного снова стал цепким, оценивающим, командирским.

— Я жив, — тихо сказал он сам себе на русском. — Теперь-то мы им покажем, как воевать.

Глава 3

ВОЛЯ БОГОВ И ВОЛЯ ОТЦА

Корабль, резко пахнущий смолой, мокрой овечьей шерстью и медью, вошёл в военную гавань Карфагена на рассвете. Это был не тяжёлый, неповоротливый торговый керкур, а лёгкая и стремительная бирема с потрёпанными штормами парусами и потертым щитом, прикреплённым к борту под номером команды. Её появление не афишировалось. Гамилькар Барка не любил шумных встреч.

Ганнибал стоял на причале, втиснутый в толпу рабов, грузчиков и любопытных матросов. Он прибыл сюда еще затемно, узнав от своих новых, пока немногочисленных, но уже преданных «агентов» — сыновей управляющего и одного бывалого галльского наёмника, охранявшего виллу, — что «старый лев возвращается в логово, и у него плохой нрав». Система сбора информации, инстинктивно выстроенная офицерским умом, начинала работать.

Он увидел отца первым, ещё до того, как перекинули сходню. Гамилькар стоял на носу, опираясь на навершие меча. Невысокий, сухощавый, но казавшийся выкованным из бронзы. Его лицо, обветренное испанскими ветрами и солнцем, было непроницаемо, но Ганнибал-сын (а теперь в одном теле слились два взгляда) увидел в его позе, в резком жесте, которым он отмахнулся от подошедшего капитана, глухое, сдерживаемое бешенство. Ярость воина, которому в спину плюют торгаши.

Когда Гамилькар сошёл на берег, земля, казалось, подалась под его тяжестью, хотя он и не был тяжёл телом. Тяжела была его воля. Его свита — десяток испанских всадников в потёртых плащах и двое карфагенских офицеров с усталыми лицами — молча последовала за ним. Толпа расступилась безмолвно, с тем почтительным страхом, который вызывает не титул, а личная сила.

— Отец, — шагнул вперёд Ганнибал, блокируя ему путь не телом, а самим фактом своего появления здесь, в этом месте и в этот час.

Гамилькар остановился. Его тёмные глаза, похожие на глаза сына, но будто высеченные из обсидиана, безжалостно оглядели Ганнибала с головы до ног. Искали слабину, болезнь, следы столичной изнеженности. Не нашли. Взгляд задержался на глазах. Что-то в них было не так. Не юношеский пыл, а холодная, зрелая глубина. Гамилькар на мгновение смутился, но лишь на мгновение.

— Ганнибал. Кто сообщил? — Голос был низким, хрипловатым от морской соли и долгих команд.

— Слухи. И твои глаза, отец. В них написано, что ты приплыл не за деньгами, а за кровью.

Губы Гамилькара дрогнули в подобии улыбки. Кратко, без одобрения или неодобрения. Констатация.

— Умён. Или наблюдателен. Пойдём. Мне нужно в дом, а затем — в здание Совета Ста Четырёх. Эти старые шакалы, обжирающиеся на триклиниях, снова урезали поставки. Мои воины копают землю в Иберии не золотыми лопатами, а своими мечами, потому что железа не хватает! Им обещали жалование серебром — им везут бисер и стекло!

Он зашагал вперёд быстрой, энергичной походкой, не оглядываясь, зная, что сын поспешает рядом. Ганнибал едва поспевал, отмечая про себя детали: отец хромает едва заметно — старая рана; пальцы правой руки постоянно перебирают рукоять кинжала на поясе — нервы натянуты как тетива; он не спрашивает о доме, о братьях. Его мир сейчас — это война и предательство дома.

Дом встретил их тишиной. Управляющий, старый нумидиец с лицом, как изрезанный оврагами камень, молча принял плащ господина. Гамильбар прошел прямо в свой кабинет — просторную комнату с картами на папирусе, разложенными на большом столе из ливанского кедра, с оружием на стенах и без единого намёка на роскошь.

— Закрой дверь, — бросил он, наливая себе вина, разбавленного водой, из глиняного кувшина. Выпил залпом. — Садись.

Ганнибал сел на табурет напротив.

— Ты выглядишь… другим, — начал Гамилькар, пристально глядя на него. — Говорят, ты болел. Видели, как ты упал в святилище домашних богов.

— Это было… озарение, отец. Не болезнь.

— Озарение? — Гамилькар хмыкнул. — Боги говорят с нами кровью и огнём, а не обмороками. Ладно. Мне некогда. В Иберии дела. Тартесс вот-вот падёт, но горные племена ощетинились. Им нужно показать железо, а не торговые договоры. Совет, эти мудрецы в пурпуре, думают, что империю можно построить на шепоте и сребрениках. Они боятся, что моя армия станет сильнее их гвардии. И боятся Рима.

Он произнёс это слово — «Рим» — с таким ледяным презрением, что по спине Ганнибала пробежали мурашки. Не страх, а узнавание. Вот она, искра будущего пожара.

— Они правы, — неожиданно для себя сказал Ганнибал.

Гамилькар замер, кубок на полпути ко рту.

— Что?

— Они правы, что боятся Рима. Но не правы в том, как с этим страхом поступают. Прятать голову в песок и надеяться, что волк, наевшись, уйдёт — глупо. Волк съест тебя первого, как только проголодается снова.

Глаза отца сузились.

— Продолжай.

— Рим — это не государство. Это машина. Машина для войны и поглощения. У них нет царей, которым надоедает воевать. У них есть Сенат, где каждый хочет славы для себя и для Республики. Пока один консул отдыхает, другой уже рвётся в бой. Их ресурс — не серебро, а люди. Италийские союзники, которых они приручили, дав им долю в добыче. Они не остановятся. Никогда. Пока есть хоть один независимый сосед.

Гамилькар отставил кубок. Он смотрел на сына так, будто видел его впервые. Речь юноши была лишена пафоса, она была суха, точна и смертельно опасна. Как план сражения.

— Откуда ты это знаешь? Кто тебя учил?

— Я… наблюдал. Слушал твои разговоры. Читал отчёты. Думал. — Ганнибал выбрал слова осторожно. — Страх Совета перед твоей армией — это их слабость. Но это и твоя сила, отец. Они зависят от тебя. От твоего серебра. Без него Карфаген лопнет, как мыльный пузырь. Ты можешь диктовать условия.

— Я и диктую! — Гамилькар ударил кулаком по столу. Карты вздрогнули. — Но каждый раз это драка! Унижение! Я, Гамилькар Барка, победитель в Сицилии, покоритель Иберии, должен вымаливать у этих толстых торгашей гвозди для подков!

— Тогда нужно изменить правила игры, — спокойно сказал Ганнибал. Голос майора, докладывающего смелый план командованию, звучал в нём всё увереннее. — Не просить. Требовать. Иметь то, без чего они не смогут отказать.

— Что? — в голосе Гамилькара зазвучал интерес, звериный, острый.

— Армию, которая верна лично тебе. Не Карфагену, не Совету, а тебе. Испанцы, нумидийцы, балеарцы. И… — Ганнибал сделал паузу, — информация. Нужно знать, кто в Совете твой скрытый союзник, а кто враг. Кого можно купить, кого запугать, а кого… устранить. Не здесь, в Карфагене. Там, в Иберии. Несчастный случай на охоте. Столкновение с разбойниками.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Гамилькар изучал сына. В его взгляде боролись отцовская гордость, изумление и легкая тревога. Откуда в его мальчике, почти отроке, эта хладнокровная, циничная мудрость стареющего полководца и интригана?

— Ты предлагаешь мне стать тираном? — наконец произнёс Гамилькар без осуждения, с вопросом.

— Я предлагаю тебе выжить. И обеспечить выживание нашего дома. Пока Рим грызёт иллирийцев и галлов, нужно создать в Иберии не просто колонию, а царство. Царство Баркидов. С армией, верфями, рудниками. Чтобы, когда римский волк обернётся на нас, у нас была не торговая флотилия, а меч, способный достать до его сердца.

Гамилькар долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Время мягких речей прошло. Ты прав. — Он встал, подошёл к окну, глядя на город, на его храмы и склады. — Я уезжаю через десять дней. Соберу то, что смогу вырвать у Совета. И ты поедешь со мной.

Это было не предложение. Приказ.

Сердце Ганнибала ёкнуло. Испания. Поле его будущей славы и первой реальной возможности что-то изменить. Но также — гибель отца через несколько лет. Можно ли её предотвратить? Мысль пронеслась молнией.

— Я готов, — твёрдо сказал он.

— Хорошо. А теперь оставь меня. Мне нужно подготовить речь для этих ослов. И… сын.

— Отец?

— Рад, что ты выздоровел. И стал… сильнее.

Ганнибал поклонился и вышел. Он чувствовал прилив энергии. Цель появилась. Поле действий определено. Но в душе шевелилась тревога. Он слишком много сказал. Слишком уверенно для юноши. Не привлечёт ли это ненужного внимания?

Ответ пришёл на следующий день. Тот же нумидиец-управляющий нашёл его во внутреннем дворике, где Ганнибал отрабатывал приёмы с новым, более тяжёлым, иберийским мечом.

— Господин. Тебя спрашивают.

— Кто?

— Человек из храма Баал-Хаммона. Он говорит, ты ждал его вызова.

Ледяная струя пробежала по спине. Жрец. Тот самый. Хранитель тайны медальона.

— Где он?

— Ждёт в повозке у задних ворот. Не хочет привлекать внимания.

Ганнибал кивнул, смахнул пот со лба и, накинув простой плащ, вышел. У ворот стояла закрытая повозка без украшений, запряжённая парой добрых мулов. Возница, могучий ливиец с ритуальными шрамами на щеках, молча откинул полог. Внутри, в полумраке, сидел тот самый жрец. Он постарел, лицо его стало больше похоже на высохшую глиняную маску, но глаза горели тем же неукротимым внутренним огнём.

— Садись, сын Барки. Мы поедем.

— Куда?

— В храм. Но не через главные врата.

Путешествие было недолгим, но запутанным. Повозка петляла по узким улочкам Карфагена, пока не остановилась у невзрачной стены, в которой была неприметная дверь, обитая железом. Они вошли внутрь и оказались в узком коридоре, освещённом факелами. Воздух был сухим и прохладным, пахло камнем, ладаном и чем-то ещё — озоном, как перед грозой. Это были служебные, скрытые от глаз мирян ходы великого храма.

Жрец привёл его в маленькую келью, уставленную свитками и вотивными табличками. В углу тлели угли в бронзовой жаровне. Он указал Ганнибалу на низкое сиденье, а сам сел напротив.

— Медальон, — сказал он без предисловий. — Ты носишь его?

Ганнибал молча достал из-под туники цепочку с тёплым диском. Жрец протянул руку, но не взял, а как бы ощупал воздух вокруг него. Его пальцы слегка дрожали.

— Он… активен. Пробуждён. Расскажи. Что произошло в день твоего обморока? Всё. От первого до последнего ощущения.

И Ганнибал рассказал. Не как юноша, а как человек, давно привыкший к докладам. Чётко, последовательно. Сон. Голос. Приказ взять медальон. Вспышка. Пробуждение здесь, в этом теле, с двумя потоками памяти в голове. Он не упомянул Россию, XX-XXI века. Он сказал «другая жизнь, далёкая и странная, жизнь воина в невероятном мире». Он описал чувство потери, растерянность, а затем холодный анализ ситуации.

Жрец слушал, не перебивая, закрыв глаза. Его лицо было непроницаемо.

— Два месяца назад, — заговорил он наконец, открыв глаза, — во время полнолунного жертвоприношения, я впал в транс. Баал-Хаммон явил мне лик. Не гневный, а… скорбный. Он показал мне поток времени, реку, утекающую в тёмную пропасть. И в этой реке тонул наш Город. Пламя пожирало дома, римские солдаты рыскали по улицам, а земля наша была посыпана солью. Это было видение грядущей гибели.

Ганнибал внутренне сжался. Он знал, что это не видение, а исторический факт.

— Я молил о объяснении, о пути спасения. И тогда бог указал на тебя. На тебя, но не на тебя. На душу в твоём теле. Он сказал: «Время разорвётся. Чужой станет своим. Знающий незнаемое поведёт волю нашу». Я не понимал. Пока не увидел тебя в тот день в святилище. На тебе была печать иного времени. И теперь… — жрец наклонился вперед, и его голос стал шепотом, полным священного трепета, — прошлой ночью бог снова явился мне. Сказал: «Река изменила русло. Первый камень сдвинут. Пусть избранный идёт, и мы будем его тенью и его мечом в стенах Города».

Ганнибал почувствовал, как по телу разливается странное спокойствие. Его «секретная миссия» получила невероятное, божественное одобрение. В лице этого могущественного жреца он обретал могущественного союзника в самом сердце вражеского, как он думал, лагеря.

— Я… видел то же, что и ты, — тихо признался Ганнибал, делая рискованный шаг. — Гибель Карфагена. В своих… видениях из прошлой жизни. Это не должно повториться.