Война Зари и Бездны

– Высший Совет, – голос Лазаря был низким и хрипловатым, голосом человека, привыкшего отдавать приказы на поле боя, а не вести речи в святилищах. – Подтверждаю, колебания нарастают. Их эпицентр привязан к миру смертных. Мы отправляли разведгруппы. «Крылья» не вернулись, «Щиты» пали, прикрывая отход. Мы потеряли семь из двенадцати. – Он сделал паузу, семь павших Серафимов, огромная потеря, это были не просто воины, это были вехи истории, утерянные навсегда. – Но мы нашли источник, вернее, его эхо. Частицу энергии, чистой и странной, не принадлежащей ни свету в нашем понимании, ни тьме. Она слаба, как первый вздох младенца, и оттого вдвое страшнее. Ибо если это лишь искра, то каков же должен быть огонь, порождающий такие бури между мирами.

Он поднял руку, и над его ладонью возникло мерцающее голографическое изображение – карта мира смертных с меткой в одном из городов.

– Энергия сконцентрирована в новорожденном ребенке, мальчике. Ее мать, обычная женщина, не подозревающая о буре, которую носит под сердцем. Псы тоже чувствуют это, их вылазки участились. Они еще не знают, что ищут в этом мальчике, но их влечет к нему, как гончих к горячему следу. Мы сдерживаем их на периметре, маскируя след ребенка всплесками отвлекающей магии. Но это вопрос времени, и наш бывший Серафим начала Рост – Лазарь с трудом выговорил имя, – тоже наверняка чувствует мальчика, и он не забыл наши методы. Разум Роста, отравленный тьмой, все еще остёр, как бритва. Он вычислит все, и когда это произойдет, они бросят на мальчика всё. Все стаи тьмы, и если они поглотят эту уникальную энергию, соединив ее с той силой, что уже украли у нас, то мир не просто содрогнется. Он может не устоять, чаша весов будет не просто перевешена, она будет разбита вдребезги.

Молчание, воцарившееся после его слов. Пять Серафимов начали обмениваться безмолвными посланиями, целыми потоками мыслей, проносившимися между ними в мгновение ока. Поражение восьмидесятилетней давности всё ещё горело в их памяти незаживающей раной, Вторая мировая война стёрла целые поколения людей. Страх перед повторением катастрофы боролся с холодной необходимостью.

– Лазарь, хранитель порога, – наконец заговорил Цезарь, – риск неприемлем, мы не можем позволить тьме вновь урвать у судьбы её дар. Этот ребёнок может быть ключом к исправлению старой ошибки, к новой силе. Или к чему-то, что мы ещё не в силах постичь. Приказываем защитить мать и дитя, теперь это становится абсолютным приоритетом первого круга. Все доступные ресурсы, все резервы, любыми средствами приказываем их защитить.

Лазарь не удивился решению, уже догадывался о возможности такого приказа. – Тогда прошу совет снять с меня полномочия главы защиты и назначить меня единственным стражем. Один защитник может скрыться там, где пали бы десять. Один воин, связавший свою жизнь с их жизнями, не отступит никогда. Я прошу права на эту миссию, не нужен большой отряд, отправьте меня одного.

Гул энергии в зале на мгновение стих, будто от изумления. Затем пламя воли, чья фигура напоминала сгусток жидкого солнца, изрекло: – Одиночество – это почти наверняка гибель, но с другой стороны большая толпа – ещё более лёгкая мишень. Логика есть в словах Лазаря. Но готов ли ты принять клятву крови? Связать свой свет с их судьбой до самого конца, какой бы он ни был?

– Я готов, – ответил Лазарь без тени сомнения.

Пять лучей голубого света ударили в него, не обжигая, а пронизывая насквозь, впитываясь в ауриковые доспехи, в кожу, в самую его сущность. Клятва крови была дана, теперь судьба Лазаря и нарождённого мальчика была связана.

– Миссия утверждена, – прогремел Цезарь. – Иди, стань их тенью, их щитом и невидимым пламенем, что сожжёт любого, кто к ним приблизится.

Лазарь склонил голову, развернулся и покинул святилище, звук его шагов затихая в бесконечных коридорах цитадели.

Когда дверь закрылась, в круге воцарилась тишина.

– Мы посылаем его на гибель, – тихо произнесла песнь безмолвия, её голос был похож на звон хрустальных колокольчиков. – Даже Лазарь не устоит, если Рост приведёт всех своих псов.

– Мы посылаем его не просто так, а чтобы он дал нам время, – поправил её Цезарь, и его сияющие глаза потускнели. – Пока он будет сражаться, мы должны найти другое решение, ту силу, что сможет переломить ход битвы, которой ещё нет. Возможно, нам придётся разбудить то, что спало со времен первого рассвета. Или вступить в союз с теми, кого мы сами же изгнали.

Глаз Часов медленно моргнул, и в воздухе мелькнули картины возможных будущих, реки крови, рушащиеся города и одинокий золотой воин, стоящий на груде тел под луной, окрашенной в багровый цвет.

– Начинается новая эра, – прошептал Глаз. – И первый её отсчёт – это первый пульс нерождённого ребёнка. Поспешим, ибо тьма уже в пути.Глава 4. Священный Дозор

Глава 4. Священный Дозор.

Лазарь стоял на скате крыши двухэтажного коттеджа Артура и Миры, куда те вернулись после прогулки у моря. Его восприятие отличалось не обычным зрением, а иным восприятием реальности. Он видел энергетический скелет дома, пульсирующие синие жилы водопровода, желтоватое свечение электропроводки, похожее на скопление светляков, тусклое красное свечение от тёплых мест, а поверх этого накладывалась карта следов. От дома тянулись шлейфы. Артур оставлял за собой ровные, уверенные мазки цвета дуба, но, если приглядеться – а Лазарь приглядывался всегда – в этих мазках, у самой их сердцевины, вилась тончайшая, как паутина, нить тревоги. Она была того же цвета, что и предрассветное небо – серо-голубая, холодная. Артур прятал её мастерски, даже от самого себя, завесой занятости на работе. Эта тревога была рациональной, она искала форму и пока не находила, она питала его навязчивое стремление к контролю. А рядом, сплетаясь с его следами, но никогда полностью не сливаясь, танцевала аура Миры. Она была другой – прозрачной, переливчатой, в ней вспыхивали и гасли глубокие индиго одиночества, вынесенного из детства, целые озера тихой грусти. Пятнами горел рыжий, почти оранжевый страх после того вечера на пляже, страх, который она загнала в самый дальний чулан сознания, назвав «гормонами». И сейчас, поверх всего, струилось ровное, тёплое, медовое золото любви – любви к Артуру и к тому, кто тихо поворачивался у неё под сердцем. Это золото было самым сильным светом в доме, сильнее всех ламп. Однако над ним, словно лёгкий, ядовитый туман, дрожала дымка другого чувства – смутного, неформулируемого знания. Она не понимала его умом, но всё её существо, каждая клетка, отзывалось на незримые вибрации мира. Она чувствовала пространство вокруг, как слепая чувствует приближение к стене.