Пепельная Любовь

Селена шла к центру, туда, где днём горел костёр. Теперь там была только зола, белая, как снег, и что-то чёрное, торчащее из неё – кость, или обсидиан, или то и другое вместе. Она не прикасалась. Память Небес не требовала прикосновений для работы, но она усиливалась ими, и сейчас Селена не хотела усиления. Она хотела тихо понять, где находится, прежде чем кто-то обнаружит её побег.

– Вы не должны быть здесь.

Голос пришёл отовсюду и ниоткуда – из тени дерева, из шелеста чешуйчатых листьев, из самой золы под ногами. Селена не вздрогнула. Она привыкла к неожиданным голосам – они преследовали её с детства, отголоски прошлого, просачивающиеся в настоящее.

Она обернулась медленно, давая себе время увидеть.

Он стоял у основания статуи – или того, что осталось от неё. Было время, когда это была фигура богини, но пепел и ветер стёрли лицо, руки, всё, кроме общего контура: женщина, протягивающая что-то вверх. Сейчас там, где должна была быть голова, сидела птица – не ворона, что было бы банально, что-то другое, безглазое, с клювом, изогнутым как серп для жатвы душ.

Человек был моложе, чем она ожидала. Или старше – трудно сказать. Его лицо было… непостоянным, как вода, меняющаяся при каждом движении фонаря за забором. То он казался мальчиком, испуганным и озлобленным, то стариком, уставшим от всего, то – и это было худшее – он выглядел как отражение в разбитом зеркале, собранное из кусков, которые не совпадали.

– Я не сплю, – сказала Селена, потому что это было первое, что пришло в голову. – Это не сон.

– Я знаю. – Он сделал шаг вперёд, и птица на статуе взлетела, не издав звука. – Я знаю, кто вы. Вы та, что помнит. Принцесса звёзд, приехавшая спасти мир от пепла.

– Я приехала заключить Союз.

– То же самое. – Он усмехнулся, и звук был неприятным – как будто кто-то ломал ветки внутри его груди. – Союз – это спасение. Для вас. Для нас – это цепь. Ещё одна.

Селена наконец увидела его чётко. Высокий, широкоплечий, одет в то, что было когда-то формой Пепельной гвардии – чёрное с красным, но выцветшее, выгоревшее, испещрённое дырами, которые могли быть от пуль, от когтей, от собственных пальцев. Его волосы были цвета пепла, как у женщины в её видении у окна, и глаза…

Глаза у него не было. Точнее, было что-то вместо них – тёмное, блестящее, как обсидиан, но живое, движущееся, смотрящее. Или нет. Или смотрящее куда-то другое, не на неё, не в это время.

– Вы Каэль, – сказала она. Не вопрос.

Он замер. Впервые с их встречи он выглядел по-настоящему удивлённым – или испуганным. Разницу Селена не могла различить, не зная его достаточно хорошо. Пока что.

– Откуда…

– Я видела вас. – Она подошла ближе, нарушая все правила этикета, все правила безопасности, все правила здравого смысла, которым её учили. – В видении. Вы стояли над телом Рурика. Вы плакали. Или смеялись. Я не могла понять.

Он отступил на шаг. Потом на второй. Его спина коснулась статуи, и он вздрогнул, как будто она обожгла – или как будто он обожг её, своим присутствием, своей неправильностью.

– Вы не должны были видеть, – прошептал он. – Никто не должен был видеть. Это было… личное. Это было моё.

– Я забираю личное, – сказала Селена. Не гордясь этим, не сожалея. Просто констатируя факт. – Это мой дар. Или проклятие. Я ещё не решила.

Они смотрели друг на друга – она на него, он куда-то мимо неё, в точку за её спиной, где, возможно, видел то, чего она не видела. Память Небес шептала ей: он не человек. Не полностью. Что-то другое, смешанное, незавершённое. Опасное. Важное.

– Почему вы здесь? – спросила она. – Вас ищут. Королева думает, что вы убийца. Или мёртвый. Или и то, и другое.

– Она права. – Он наконец посмотрел прямо на неё, и она увидела, что в его обсидиановых глазах есть что-то ещё – глубже, дальше, искра, которая могла быть светом, а могла быть отражением огня. – Я убил его. Не ножом, не ядом. Я… забрал. Это то, что я делаю. Что я есть.

Он поднял руки, и Селена увидела, что они покрыты чёрным – не грязью, не краской, чем-то другим, чем-то, что пульсировало слабым светом, когда он двигался пальцами.

– Я поглощаю воспоминания, – сказал он. – Чужие. Ваши. Любые. И каждый раз, когда я это делаю, я теряю что-то своё. Имя матери. Первый поцелуй. Цвет неба в день, когда я понял, что не такой, как все. Я собираю чужие жизни, и своя разсыпается, как пепел.

Он опустил руки. В саде стало очень тихо – даже ветер замер, как будто боялся быть услышанным.

– Рурик был моим братом, – сказал Каэль. – Моим единственным другом. Он знал, что я такой. Он просил меня… в конце. Просил забрать. Потому что то, что он знал, было хуже смерти. И я забрал. И теперь я несу это вместе со всем остальным. И я не знаю, плакал ли я, когда он умирал, потому что я забрал и это тоже. Я забрал свои собственные слёзы.

Селена стояла неподвижно. Память Небес работала безостановочно, фиксируя каждое слово, каждое движение, каждый оттенок боли в его голосе. Она знала, что должна была чувствовать – ужас, отвращение, страх. Но вместо этого она чувствовала… узнавание.

– Я тоже забираю, – сказала она тихо. – Не так. Не целенаправленно. Но я несу чужие воспоминания. И они тяжелее собственных. Потому что я не могу их понять полностью. Потому что они чужие, и я чужая для них, и мы никогда не сойдёмся.

Она сделала шаг к нему. Он не отступил.

– Покажите мне, – сказала она. – То, что вы забрали у Рурика. Я могу понять. Я могу… удержать. Это то, что я делаю. Я удерживаю то, что другие не могут.

Каэль смотрел на неё долго. В его глазах – настоящих, человеческих, которые мелькали иногда сквозь обсидиан – читалось что-то похожее на надежду. Или на отчаяние. Или на то, как надежда выглядит, когда она умирает.

– Вы не понимаете, – сказал он. – Это не просто воспоминание. Это знание. О том, кто убивает принцев. О том, что просыпается в горах. О том, что Союз, который вы хотите заключить, – это не спасение. Это приглашение. Дверь, которую открывают изнутри.

Он протянул руку – ту, что была менее покрыта чёрным, более человеческой. И Селена, не колеблясь, взяла её.

Мир рухнул.

Часть II. Память брата

Она стояла в башне – той самой, что выгорела. Но сейчас она ещё цела, ещё жива, ещё пахнет воском и старыми книгами. Рурик сидит за столом, и он моложе, чем на портрете – или просто уставший по-другому, изнутри, а не снаружи.

– Они знают, – говорит он. Не ей – он не видит её. Он говорит Каэлю, который стоит у окна, спиной к свету. – Они знают, что я нашёл. Они придут сегодня ночью.

– Кто? – голос Каэля другой. Моложе. Менее сломанный. – Кто знает, Рур?

– Жрецы. Матушка. Все, кто хочет, чтобы горы проснулись. – Рурик встает, и Селена видит, что в его руках свиток – старый, хрупкий, с печатью, которую она узнаёт. Печать Первого Союза, того, что был заключён триста лет назад, когда боги ещё были живы. – Это не договор, Каэль. Это инструкция. Как убить бога. Как использовать его смерть, чтобы открыть дверь. И они хотят, чтобы я стал ключом. Моя кровь – правильная смесь. Астралийская прабабка, игнисианский дед. Я – то, что нужно.

– Тогда бежим. – Каэль делает шаг к брату. – Сейчас. Я заберу тебя, куда угодно. В горы. В Астралию. К ней, к принцессе, пусть она…

– Она приедет слишком поздно. – Рурик улыбается, и это улыбка человека, который уже принял решение. – Я не буду ключом, Каэль. Я не открою дверь. Но я не могу просто умереть – они найдут тело, используют кровь. Мне нужно… исчезнуть полностью. Стёрться. Как будто меня никогда не было.

– Ты просишь меня…

– Я прошу. – Рурик подходит ближе, и Селена видит, что они похожи – не внешне, но движениями, жестами, способом держать голову. Братья. Не по крови – по выбору. – Забери всё. Моё имя в их устах. Мои планы. Мою смерть. Сделай так, чтобы я был пустым, когда они придут. Пустым и бесполезным.

– Я потеряю тебя, – голос Каэля ломается. – Я потеряю всё, что было между нами. Ты станешь чужим. Мёртвым для меня, даже когда будешь дышать.

– Тогда держи это, – Рурик кладёт руку на грудь брата, прямо над сердцем. – Одно воспоминание. Самое важное. То, что делает меня мной. И когда всё закончится, когда дверь будет закрыта, верни его мне. Если я буду жив. Если нет – оно умрёт со мной, и это тоже хорошо.

Они обнимаются. Селена видит, как Каэль начинает – как она начинает, потому что сейчас она в нём, она есть его дар, его проклятие, его выбор. Она чувствует, как воспоминания Рурика текут в него, как песок сквозь пальцы, как кровь из раны. Она чувствует вес каждого момента: детство в тени дворца, первую победу на турнире, ночь, когда он понял, что любит не ту, кого должен, страх перед ответственностью, решимость перед лицом смерти.

И она чувствует то, что Рурик сохранил – одно воспоминание, спрятанное, защищённое, переданное в руки брата. Оно горит внутри Каэля, не давая ему забыть полностью, не позволяя стать пустым.

Потом дверь башни открывается. Фигуры в серых одеждах – те же, что жгли тела во дворе. Они входят, видят Рурика, сидящего без движения, с пустыми глазами. Они проверяют пульс – есть, но слабый. Они ищут свиток – не находят, потому что Каэль уже забрал и это, спрятал в себе, в том месте, куда не достаёт даже его собственная жадность.

– Он сломался, – говорит один из серых. – Слишком рано. Бесполезен.

– Сожжём, – говорит другой. – Кровь всё ещё может сработать, если её вызвать огнём.

Они уходят. Каэль стоит у окна, невидимый – он умеет это, умеет стать частью тени, частью пепла, частью чужого воспоминания. Он смотрит, как уносят брата. Он чувствует, как внутри него что-то рвётся, как поглощённые воспоминания борются с тем, что он сохранил, пытаются сжечь его, сделать частью себя.

И он делает выбор. Он не бежит за ними. Он не спасает. Он сохраняет то, что дал Рурик – одно воспоминание, одну искру, одну надежду. Он становится хранилищем, гробницей, тюрьмой для того, что было его братом.

Селена вырывается из видения, падая на колени в саду. Каэль рядом, тоже на коленях, тоже задыхающийся. Его рука всё ещё в её руке, и она чувствует, как он дрожит – или это она дрожит, или это земля, или это время, которое не выдерживает их обоих.

– Вы видели, – говорит он. Не вопрос.

– Я видела. – Она поднимается, медленно, ощущая, как мир возвращается в фокус: чешуйчатые деревья, зола, статуя без лица. – Он жив. Рурик жив. Они сожгли его, но он был пуст, он не чувствовал…

– Он был жив, – подтверждает Каэль. – Я слышал его сердце. Через связь. Через то, что я забрал. Оно билось ещё два часа после того, как пламя погасло. Потом остановилось. И я… я не мог пойти. Я не мог двигаться. Я просто стоял и чувствовал, как он умирает во мне.

Он смотрит на свои руки – чёрные, пульсирующие, чужие.

– Я забрал его последнее воспоминание. То, что он дал мне сохранить. Я не удержал. Когда он умирал, оно вырвалось, вернулось к нему. И я не знаю, что это было. Я не знаю, что было самым важным для моего брата. Я потерял его дважды.

Селена подходит к нему. Она не касается – ещё нет, ещё рано, они ещё не знают друг друга достаточно для прикосновений. Но она стоит близко, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от него, не магическое, человеческое, раненое.

– Я могу найти, – говорит она. – Если осталось что-то… если в этом саду, в этой земле, в этих стенах есть отголосок. Память Небес улавливает всё, что случалось под небом. И небо было здесь. Оно всегда здесь, даже когда спрятано.

Каэль поднимает на неё свои обсидиановые глаза. В них – не надежда. Не ещё. Но что-то похожее на любопытство. На усталость, которая ищет причину продолжать.

– Зачем? – спрашивает он. – Вы не знаете меня. Вы не знаете его. Это не ваше горе.

– Я приехала заключить Союз, – говорит Селена. – Союз Пепла и Звезды. Рурик мёртв, но дверь всё ещё открывается. Горы всё ещё дышат. И вы… – она делает паузу, собирая слова, – вы единственный, кто несёт в себе обе крови. Ваш отец – астралиец. Ваша мать – игнисианка. Вы такой же смешанный, как должен был быть ребёнок моего Союза. Вы – ключ, Каэль. Не добровольно, не желанно, но вы. И я не могу позволить вам исчезнуть, пока мир не спасён. А потом… – она почти улыбается, горько, по-новому для себя, – а потом вы можете исчезнуть сколько угодно.

Он смотрит на неё долго. Потом – смешок, неожиданный, неуместный, настоящий.

– Вы прямолинейны, принцесса. Это… неожиданно. Я думал, звёздные жрицы говорят загадками.

– Я не жрица. – Она отступает на шаг, давая ему пространство, давая себе воздух. – Я инструмент. Как и вы. И инструменты не говорят загадками. Они либо работают, либо нет.

– А я работаю? – он встает, и его движения неуверенны, как у человека, который долго не использовал тело. – Я сломан, принцесса. Я забираю и теряю. Я не контролирую это. Я могу уничтожить вас, просто прикоснувшись слишком долго. Забрать всё, что вы есть, и оставить пустую оболочку. Это не ключ. Это оружие, которое нельзя направить.

– Тогда научитесь, – говорит Селена. – Или позвольте мне научить. Потому что я знаю, что такое нести чужое. И я знаю, как удерживать, не теряя себя. Это всё, что я умею.

Они стоят в саду, среди чешуйчатых деревьев и пепла, под небом, которое не показывает звёзд. Два сломанных инструмента, два проклятия, два способа умирать медленно. И между ними – что-то новое, не названное, не понятое, но уже начавшееся.

Память Небешепчет Селене: это важно. Это ключевой узел. Не отпускай.

Она не собирается отпускать.

Часть III. Свет в пепле

Они услышали шаги одновременно – Селена, потому что Память Небес предупредила её о вибрации воздуха, Каэль, потому что он всегда слушал, всегда ждал, всегда был готов бежать.

– Гвардия, – шепчет он. – Они ищут меня. Или вас. Или обоих.

– Меня не должно быть здесь, – говорит Селена. – Меня заперли. Если найдут…

– Я знаю место. – Он хватает её за запястье – его пальцы горячие, слишком горячие для человека, и она чувствует, как что-то пытается просочиться в её кожу, что-то голодное, любопытное, его. Но он контролирует это, отступает, оставляя только ощущение присутствия. – Но вам придётся довериться. Полностью. Я должен забрать ваше восприятие времени, пространства. На минуту. Иначе вы не сможете пройти.

– Забрать? – она напрягается, инстинктивно.

– Не навсегда. На минуту. Я верну. Или… – он не заканчивает, и она видит в его глазах страх – не за себя, за неё. За то, что он может сделать.

Селена думает о звёздах. О том, как они показывали ей будущее, которого она не понимала. О плаче над телом незнакомца. О Каэле, стоящем у окна, и о Каэле, стоящем рядом сейчас.

– Делайте, – говорит она.

Он прикасается к её вискам. И мир исчезает.

Не темнота. Темнота была бы простой. Это – отсутствие, пустота, где не существует ни света, ни звука, ни ощущения собственного тела. Она плавает в ничем, и это ужасно, и это прекрасно, потому что здесь нет Памяти Небес. Здесь нет чужих голосов, чужих историй, чужой боли. Здесь только она. Только Селена. Только выбор – быть или не быть.

Потом свет. Слабый, красноватый, как закат в Астралии, но другой – тяжёлый, материальный, пахнущий серой и чем-то сладким, почти цветочным.

Она открывает глаза.

Они находятся в… пещере? Нет. В туннеле. Стены из обсидиана, гладкие, как будто расплавленные и снова застывшие. Потолок низкий, она может достать рукой. Пол – пепел, но не сухой, влажный, тёплый, почти живой.

– Где мы? – её голос звучит странно, приглушённо, как будто поглощается стенами.

– Под дворцом. – Каэль стоит рядом, держась за стену, дрожа. Его лицо бледнее, чем было, глаза – более чёрные, менее человеческие. – Это старые пути. Драконьи. Они вели из гор в город, когда ещё были живы хозяева. Теперь… теперь они ведут в никуда. Или куда угодно, если знаешь, как спросить.

Он опускается на колени, тяжело дыша.

– Я забрал слишком много, – признаётся он. – Ваше восприятие, ваш страх, ваше… любопытство. Вы были любопытны, принцесса. Очень. Это питает. Это… вкусно.

Селена смотрит на него сверху вниз. Она должна бояться. Она знает, что должна. Но вместо этого она чувствует… ответственность. Она привела его сюда, в это состояние. Она позволила забрать.

– Верните, – говорит она. – Что вы забрали лишнего. Верните, и возьмите что-нибудь моё взамен. Что-нибудь равноценное. Чтобы баланс сохранился.

Он поднимает голову. В его глазах – удивление. Потом что-то другое. Уважение? Или просто усталость, которая нашла родственную душу.

– Вы понимаете механику? – спрашивает он. – Никто не понимал раньше. Все думали, я просто… вор. Что забираю, потому что могу. Но это обмен. Всегда обмен. Я забираю, и что-то уходит. Я отдаю, и что-то возвращается. Но я не контролирую, что именно. Это как… как жребий. Как звёзды.

– Звёзды не жребий, – говорит Селена. – Они вероятность. Матрица выбора. Если понимаешь законы, можешь вычислить. Можешь направить.

Она опускается рядом с ним, в пепел, который пачкает её белую ночную рубашку. Ей всё равно. Она касается его лица – осторожно, как касаются раны, – и говорит:

– Заберите мой страх. Я не хочу его сейчас. Он мешает думать. И отдайте взамен… ваше усталость. Ту часть, которая хочет сдаться. Я удержу её для вас. Временно. До тех пор, пока не найдём выход.

Он смотрит на неё. Долго. Потом кивает.

Прикосновение – не в виски, в ладони. Он берёт её руки в свои, и она чувствует поток – не painful, не приятный, просто движение, как кровь, как дыхание, как время. Что-то уходит из неё – действительно уходит, и она понимает, что не замечала, как сильно боится, пока страх не исчез. Боязнь неизвестности. Боязнь ошибки. Боязнь того, что она не справится, что мир погибнет, что она останется одна с Памятью Небес, которая переполнена чужими смертями.

И приходит другое. Усталость – но не физическая, духовная. Тяжесть многих лет ношения чужого. Ощущение, что каждый новый день – кража, каждое прикосновение – преступление. Желание лечь и позволить пеплу накрыть, поглотить, сделать частью себя.

Селена держит это. Она умеет держать. Она держит тысячи воспоминаний, почему бы не удержать и чужую усталость?

Каэль вздыхает. Не глубоко, как будто впервые за долгое время. Его плечи распрямляются. Глаза – те, что человеческие, – становятся яснее.

– Вы… странная, – говорит он. – Вы приняли это. Не сопротивлялись. Не пытались вытолкнуть.

– Я не сопротивляюсь воспоминаниям, – говорит она. – Я архивирую их. Разделяю на важное и неважное. Вашу усталость я положу рядом с другими тяжёлыми вещами. Она не перегрузит. У меня много места.

Он смотрит на неё так, как никто не смотрел раньше. Не с почтением, которое она ненавидела. Не со страхом, который она привыкла игнорировать. Не с любопытством, которое было инструментом.

Смотрит как на равную. Как на человека, который тоже сломан, но по-другому. Как на возможность, которую он не заслужил, но которая здесь, сейчас, реальна.

– Нам нужно двигаться, – говорит он наконец. – Туннели ведут к горным воротам. Там есть выход, о котором не знает гвардия. Но путь долгий, и…

– И что?

– И там есть пепельные. Не те, что выходят во время дыхания. Старые. Те, кто застрял между мирами, когда боги умерли. Они… не совсем враждебны. Но они голодны. Они ждут, когда кто-то с сильной памятью пройдёт мимо. Чтобы поглотить. Чтобы стать реальнее.

Селена думает. Пепельные. Она читала о них – в запретных текстах, которые звёздные жрицы хранили, но не изучали. Существа из чужих забытых воспоминаний. Не живые, не мёртвые. Желания, принявшие форму. Или формы, утратившие связь с желанием.

– Я могу удержать их, – говорит она. – Не навсегда. Но достаточно, чтобы пройти.

– Вы не понимаете. Они будут пытаться забрать всё. Вашу Память Небес. Ваше имя. Ваше представление о себе. Они сделают вас пустой, как…

– Как Рурик? – она заканчивает за него. – Как вы сделали Рурика?

Он вздрагивает, и она знает, что ранила. Намеренно. Потому что нужно знать, на что он способен. Потому что нужно помнить, что он опасен.

– Да, – говорит он тихо. – Как Рурик. Но он просил. Они не будут просить.

– Тогда мы будем осторожны, – говорит Селена. Она встаёт, отряхивая пепел с рубашки. – Или мы будем быстры. Или мы придумаем что-то другое. Но мы не останемся здесь. Потому что если гвардия найдёт нас вместе, они подумают, что вы похитили принцессу. И если они найдут меня одну, они подумают, что я сошла с ума и сбежала от святого долга. Оба варианта плохи.

Каэль смотрит на неё. Потом – смешок, другой, не тот, что в саду. Легче. Моложе.

– Вы планируете. Даже здесь. Даже сейчас.

– Я всегда планирую. – Она протягивает ему руку – не для помощи, для равенства. – Это всё, что я умею. Планировать и помнить. Иногда – адаптировать план.

Он берёт её руку. Встаёт. И они идут вглубь туннеля, в темноту, где нет звёзд, где нет неба, где Память Небес работает иначе – слабее, или сильнее, она ещё не знает.

Но она знает, что это начало. Не того, что она планировала. Не Союза, который должен был спасти мир. Чего-то другого. Чего-то, что звёзды не показывали, потому что оно ещё не существовало. Чего-то, что она создаёт сама, шаг за шагом, выбор за выбором.

И впервые за много лет Селена Астрис чувствует что-то похожее на надежду. Не уверенность – надежду. Разницу она понимает теперь, когда несёт в себе чужую усталость, когда видит мир глазами того, кто всё теряет.

Надежда – это когда ты не знаешь, что получится. Но идёшь всё равно.

Часть IV. Голоса в темноте

Туннели менялись. Сначала они были драконьими – гладкими, органическими, словно выточенными изнутри гигантским червём. Потом они стали человеческими – угловатыми, укреплёнными балками, с надписями на стенах, которые Селена не могла прочитать: слишком старые, слишком другие. Потом они стали… чем-то третьим. Ни тем, ни другим. Местом, где пересекались миры, и границы размывались.

Здесь Память Небес работала странно. Она улавливала не прошлое, а возможности – моменты, которые могли случиться, но не случились. Люди, которые могли пройти, но выбрали другой путь. Голоса, которые могли произнести слова, но остались немы.

Селена слышала их шёпот. Она привыкла к шёпоту – в Астралии звёзды шептали постоянно. Но там шёпот был линейным, последовательным, как ноты в мелодии. Здесь он был хором, полифонией, касанием тысячи языков одновременно.

– Вы слышите? – спрашивает Каэль. Он идёт впереди, держа в руке кристалл, который излучает слабый красный свет. Он нашёл его в кармане, сказал, что забыл о нём – или забрал у кого-то и забыл откуда.

– Слышу, – отвечает она. – Это не прошлое. Это… потенциал.

– Здесь всё потенциал. – Он останавливается у развилки, осматривая оба пути. Один ведёт вниз, в темноту, которая пульсирует, как дыхание. Другой – вверх, к слабому свету, который может быть выходом, а может быть ловушкой. – Когда боги умерли, они не исчезли полностью. Они разложились на… возможности. На всё, что они могли бы быть, если бы выбрали иначе. Это место – их могильник и их утроба одновременно.

– Вы говорите, как жрец, – замечает Селена.

– Я учился у них. Прежде чем понял, что они хотят использовать меня. – Он выбирает нижний путь, вниз, в пульсирующую темноту. – Этот. Свет – это приманка. Пепельные любят свет.

Они спускаются. Ступени высечены из чего-то, что не похоже на камень – слишком мягкого, слишком тёплого, почти как плоть. Селена старается не думать об этом.

Шёпот усиливается. И теперь она различает слова – или то, что кажется словами.

…она пришла…

…звёздная…

…помнит…

…голодна…

– Они знают вас, – шепчет Каэль. – Они чувствуют Память Небес. Это для них… как запах свежего хлеба для голодного человека.