Криминальный роман. Чистая клятва

Волошина подошла к окну, открыла форточку. И тут заметила на подоконнике маленький клочок бумаги, зажатый между рамой и стеклом. Вытащила, развернула.

Снова печатные буквы:

«ВАС СЛУШАЮТ. НОМЕР "ПРОСЛУШЕН". ГОВОРИТЕ ТОЛЬКО НА УЛИЦЕ. ЗАВТРА В БОЛЬНИЦЕ БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ. ВАША ЗНАКОМАЯ ПОД УГРОЗОЙ».

Волошина похолодела. Значит, информатор – женщина. Значит, ее уже вычислили. И завтра в больнице может случиться что угодно.

Она сожгла записку в пепельнице, спустила пепел в унитаз. Потом легла на кровать и долго смотрела в потолок, прокручивая в голове варианты завтрашнего дня.

Где-то далеко, на другом конце города, Валентина Сергеевна Нестеренко тоже не спала. Она сидела на кухне, пила валокордин и смотрела на телефон. Надо было звонить. Надо было предупредить. Но кого? Номера москвичей она не знала. А звонить в прокуратуру значило выдать себя с головой.

Она решила: завтра, в больнице, она найдет способ. Рискнет. Расскажет всё лично. А там будь что будет.

За окном выла вьюга. Город Приозерск замерзал в предчувствии больших событий.

ГЛАВА 2. БУМАЖНАЯ ПРАВДА

Первые сорок дней после смерти Тамары пролетели как в тумане.

Виктор Горелов существовал на автомате: вставал, варил кофе, будил Аню в школу, ехал на работу, возвращался, ложился спать. Между этими механическими действиями были провалы – минуты, а иногда и часы, когда он просто сидел на кухне и смотрел в стену. Аня боялась оставлять его одного, но виду не подавала. Держалась молодцом, взрослая не по годам.

Поминки на сороковой день собрали родню. Приехала Тамарина сестра из соседнего города, Викторова мать из деревни, соседи, коллеги. Сидели за столом, говорили хорошие слова, плакали. Виктор почти не пил – только пригубил для вида. Смотрел на фотографию жены в траурной рамке и думал об одном: как теперь жить дальше?

После поминок, когда гости разошлись, Аня подошла к нему и села рядом на диван.

– Пап, – сказала она тихо. – А ты будешь разбираться? Ну, с маминой смертью?

Виктор вздохнул.

– А что разбираться, дочка? Врачи сказали – сердце. Операция прошла успешно, но организм не выдержал. Такое бывает.

– Не бывает, – Аня покачала головой. – Мама никогда на сердце не жаловалась. Ну, бывало, конечно, давление, но чтобы так – нет. Я в интернете читала… после таких операций люди живут. А она умерла.

– Интернет не врач, – устало возразил Виктор. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Не знаю. Хотя бы узнай. Сходи к ним, поговори. Может, что-то не так сделали. Может, кто-то виноват.

Виктор посмотрел на дочь. В ее глазах стояла такая боль и такая надежда, что он не выдержал.

– Ладно, – сказал он. – Схожу. Поговорю.

В областную больницу Виктор поехал в субботу, после обеда. Думал, что в выходные поменьше народу, удастся поговорить спокойно. Ошибся.

Приемный покой гудел как улей. Кого-то привозили на скорой, кого-то выписывали, кто-то сидел в очереди с направлениями. Виктор прошел к регистратуре, долго объяснял, что ему нужно поговорить с заведующим отделением кардиохирургии.

– Корзухин сегодня не принимает, – отрезала регистраторша, даже не взглянув на него. – Приходите в понедельник, с девяти до пяти.

– Но мне нужно просто спросить…

– Я сказала: в понедельник.

Виктор вышел на улицу, постоял, покурил. Потом решил зайти с другого хода. Поднялся на третий этаж, в кардиологию, прошел по коридору, нашел ординаторскую. Дверь была приоткрыта. Он постучал, вошел.

Внутри сидели трое молодых врачей, пили чай. При появлении постороннего все разом замолчали и уставились на него.

– Вам кого? – спросил один, с усиками и в очках.

– Я по поводу Гореловой Тамары, – сказал Виктор. – Жены моей. Она у вас в прошлом месяце умерла после операции.

Повисла неловкая тишина. Врачи переглянулись.

– Мы не уполномочены… – начал тот, что в очках.

– А кто уполномочен? Корзухин? Где мне его найти?

– Родион Борисович сегодня не работает, – ответил другой врач, постарше. – А по поводу смерти – все вопросы к главному врачу. Лукин Иннокентий Петрович, третий этаж, приемная.

Виктор вышел, поднялся этажом выше. Приемная главного врача оказалась заперта. Он постучал – никто не ответил. Посидел на скамейке в коридоре, подождал с полчаса, потом махнул рукой и поехал домой.

В понедельник он отпросился с работы и снова приехал в больницу. На этот раз удалось попасть к Лукину.

Главный врач оказался грузным мужчиной лет шестидесяти, с тяжелым взглядом и привычкой барабанить пальцами по столу, пока говорит собеседник. Выслушал Виктора, не перебивая, потом развел руками.

– Виктор Степанович, я понимаю ваше горе. Правда понимаю. Но поймите и вы нас: мы сделали всё возможное. Операцию проводил лучший хирург области. К сожалению, даже лучшие врачи не всесильны. Сердечно-сосудистые заболевания – одна из главных причин смертности в стране. Ваша жена, насколько я знаю, давно наблюдалась с гипертонией?

– Давно, – кивнул Виктор. – Но чтобы так…

– Бывает, – Лукин развел руками. – Острое состояние, инфаркт. Мы вмешались, поставили стент, но, видимо, организм был слишком ослаблен. Поверьте, мы искренне скорбим вместе с вами.

– А можно мне историю болезни посмотреть? – спросил Виктор. – Хочу понять, что именно произошло.

Лукин чуть замялся, но тут же кивнул.

– Конечно. Это ваше право. Обратитесь в архив, напишите заявление. Через десять дней получите копию.

– Через десять?

– Процедура, Виктор Степанович. Ничего не поделаешь.

Десять дней тянулись бесконечно. Виктор каждый вечер отмечал в календаре очередной прожитый день и думал о папке с документами, которая лежит где-то в больничном архиве. Что в ней написано? Что врачи скрывают? Или не скрывают ничего, и он зря мучается?

Аня поддерживала как могла. Готовила ужин, проверяла у отца уроки (хотя какие уроки в десятом классе, сама уже взрослая), по вечерам садилась рядом и молчала. Иногда они вместе смотрели телевизор, но оба не видели и не слышали, что там показывают.

На одиннадцатый день Виктор снова поехал в больницу. В архиве ему выдали толстую папку, перевязанную тесемками. Расписался в получении, взял и поехал домой.

Дома он разложил листы на столе и начал читать.

Медицинские термины прыгали перед глазами, сливались в непонятные словосочетания. «Диагноз клинический», «анамнез жизни», «эпикриз этапный» – он продирался сквозь эти дебри, пытаясь понять главное: что там написано про операцию.

Описание операции занимало полторы страницы. Было написано сухо, казенно: «произведен разрез», «установлен стент», «кровоток восстановлен», «пациентка переведена в реанимацию». Ничего особенного. Никаких подробностей.

Виктор перечитывал снова и снова, и чем больше читал, тем сильнее росло в нем странное чувство. Что-то было не так. Что-то не совпадало.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить тот день, когда привез Тамару. Медсестра в приемном покое что-то записывала в журнал. Потом интерн заполнял какие-то бумаги. Потом Корзухин взял карту, пролистал, посмотрел…

Стоп.

Виктор вдруг отчетливо вспомнил: Корзухин держал в руках историю болезни. Тоненькую такую, страниц десять, не больше. А сейчас перед ним лежала папка страниц на тридцать. Откуда взялись остальные?

Он начал листать, сравнивать даты. Записи за предыдущие годы – вот они, из поликлиники по месту жительства. Записи за время пребывания в больнице – вот они. Но некоторые листы выглядели новее, чем другие. Бумага белее, чернила ярче. И почерк… почерк отличался.

На одних листах было написано мелким, убористым почерком, явно женским. На других – размашистым, крупным, мужским. И даты… на некоторых листах даты были проставлены задним числом. Виктор не был экспертом, но даже он видел: цифра «7» в дате была исправлена на «9», а поверх старого текста кто-то дописал новые строки.

– Аня! – позвал он. – Иди сюда!

Дочь прибежала из своей комнаты.

– Смотри, – Виктор показал ей лист. – Вот здесь, видишь? Было написано одно, а потом исправили. И почерк другой.

Аня всмотрелась, нахмурилась.

– Пап, это же подделка. Кто-то переписал историю болезни.

– Я тоже так думаю, – глухо сказал Виктор. – Но что нам с этим делать? Куда идти?

– К адвокату, – твердо ответила Аня. – Надо найти хорошего адвоката.

Адвоката искали через знакомых. Кто-то посоветовал Сергея Борисовича Ковалева – пожилого, опытного, который в свое время даже судьей работал, но ушел в адвокатуру. Говорили, что он берется только за серьезные дела и берет дорого.

Виктор приехал к нему в контору – маленький офис на первом этаже старого дома, с вывеской «Юридическая консультация». Ковалев оказался сухоньким старичком с острым взглядом и манерами старой школы. Выслушал Виктора внимательно, пролистал принесенную историю болезни, покачал головой.

– Виктор Степанович, я скажу вам сразу: дело сложное. Очень сложное. Медицинские преступления доказывать тяжело даже при явных уликах. А у нас улик нет.

– Как нет? – удивился Виктор. – А исправления? А разный почерк?

– Это не улики, – вздохнул Ковалев. – Это повод для подозрений. Но в суде вам скажут: история болезни ведется несколькими врачами, поэтому почерк разный. Исправления вносятся с разрешения заведующего отделением, если обнаружена ошибка. Все законно.

– Но они же переписали! Там даты исправлены!

– Вы можете это доказать? – Ковалев посмотрел на него внимательно. – Можете провести экспертизу, которая установит, что исправления сделаны позже, чем должны были? Можете найти свидетеля, который видел оригинал?

Виктор задумался. Свидетеля… А кто видел оригинал? Он сам видел, но мельком. Медсестра в приемном покое. Интерн. Корзухин. Но они вряд ли подтвердят.

– Значит, ничего нельзя сделать? – спросил он с тоской.

– Можно попробовать, – Ковалев постучал пальцами по столу. – Нужно подавать заявление в Следственный комитет. Требовать проведения доследственной проверки. Просить назначить независимую медицинскую экспертизу. Шансов мало, но они есть.

– Сколько это стоит?

Адвокат назвал сумму. У Виктора перехватило дыхание – половина зарплаты за полгода. Но он кивнул.

– Я согласен.

Заявление в Следственный комитет Виктор писал под диктовку Ковалева три часа. Адвокат диктовал витиеватыми юридическими оборотами, Виктор старательно выводил буквы, хотя в голове у него путалось всё: «прошу провести проверку», «усматриваются признаки состава преступления», «в действиях медицинского персонала».

Отвезли заявление лично, в канцелярию. Девушка в окошке приняла, поставила штамп, выдала талон с номером.

– Ждите, – сказала. – В течение тридцати суток ответ дадут.

Тридцать суток. Еще месяц. Виктор вышел на улицу и посмотрел на серое небо. Тамара лежала в земле уже почти два месяца. А правда всё еще была где-то далеко.

Ждать пришлось не тридцать, а сорок пять дней. Ответ пришел по почте, в конверте с гербовой печатью. Виктор вскрыл его дрожащими руками, развернул бумагу.

«Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела».

Дальше шли казенные фразы: «проведенной проверкой установлено», «смерть наступила в результате тяжелого заболевания», «нарушений в действиях медицинского персонала не выявлено», «в возбуждении уголовного дела отказать на основании п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК РФ – за отсутствием состава преступления».

Виктор перечитал три раза, потом позвонил Ковалеву.

– Сергей Борисович, отказ пришел.

– Я так и думал, – спокойно ответил адвокат. – Приезжайте, посмотрим.

В конторе Ковалев внимательно изучил документ, покачал головой.

– Красиво написано. Экспертизу приложили. Видите? Заключение судебно-медицинской экспертизы: смерть в результате острой сердечной недостаточности, наступившей вследствие инфаркта миокарда. Операция проведена правильно, стент установлен штатно. Никаких нарушений.

– Но как же так? – Виктор не верил своим глазам. – Они же переписали историю! Я же видел!

– Видели, – кивнул Ковалев. – А доказать не можете. Экспертизу проводили местные эксперты. Подчиненные тех же людей, которые прикрывают больницу. Сами понимаете…

– Что же делать?

Адвокат помолчал, потом сказал:

– Есть один шанс. Обжаловать отказ в прокуратуре. Потребовать, чтобы проверку провели заново, но уже с привлечением независимых экспертов из другого региона. Шансов мало, но попробовать можно.

– Пробуем, – твердо сказал Виктор.

Жалоба в прокуратуру ушла через неделю. Ответ пришел еще через месяц.

«Проверкой установлено, что постановление об отказе в возбуждении уголовного дела вынесено законно и обоснованно. Оснований для отмены не имеется».

Виктор сидел на кухне, сжимал в руках эту бумагу и чувствовал, как внутри закипает такая злость, какой он никогда в жизни не испытывал. Система, огромная, безликая, равнодушная, просто пережевала его правду и выплюнула. Ему даже не дали возможности кричать – просто закрыли рот бумажкой с гербовой печатью.

Аня вошла на кухню, увидела его лицо и всё поняла.

– Пап, – сказала она тихо. – Не убивайся так. Мы что-нибудь придумаем.

– Что придумаем? – Виктор поднял на нее глаза, полные слез. – Они всё замяли. Врач, который убил твою мать, ходит по больнице и лечит людей. А я ничего не могу сделать.

– Можешь, – вдруг твердо сказала Аня. – Ты можешь не сдаваться. Пока ты жив, ты можешь бороться.

Виктор посмотрел на дочь и вдруг увидел в ней Тамару. Тот же упрямый взгляд, та же решимость. Жена будто смотрела на него глазами дочери и говорила: «Не смей сдаваться. Я этого не позволю».

Он вытер слезы, глубоко вздохнул.

– Ладно. Будем бороться. Только я не знаю как.

– А ты спроси у тех, кто знает, – сказала Аня. – В интернете есть форумы, где люди советами делятся. Может, кто-то подскажет хорошего адвоката, который не боится таких дел.

Виктор кивнул. В голове уже зрела мысль: ехать в Москву. Искать правду там. Потому что здесь, в Приозерске, правды нет.

В тот же вечер, когда Виктор и Аня сидели на кухне и строили планы, в другом конце города происходил разговор, о котором они не знали.

В кабинете прокурора Соболева собрались трое: сам Соболев, руководитель Следственного управления Алиев и главный врач областной больницы Лукин. Разговор шел о Викторе Горелове.

– Что за мужик? – спросил Соболев, постукивая пальцами по столу. – Чем занимается?

– Водитель на автобазе, – ответил Алиев. – Ничем не примечательный. Жена умерла, дочь-школьница. Жалобу писал, адвоката нанимал. Мы отказали, он в прокуратуру жаловался. Тоже отказ.

– И что теперь?

– Пока затих. Но адвокат у него толковый, Ковалев. Этот просто так не отстанет. Будет копать.

Соболев поморщился.

– Ковалев? Это который раньше судьей был? Знаю. Упрямый старик. Надо, чтобы он понял: дело бесперспективное. Пусть клиенту своему объяснит.

Лукин, сидевший до этого молча, кашлянул.

– Владислав Андреевич, я вот что хочу сказать. Этот Горелов… он видел историю болезни. Оригинал, до того как мы… доработали. Может вспомнить что-то.

– И что с того? – усмехнулся Соболев. – Вспомнит – скажет. А доказательств у него нет. Слово против слова. Кому поверят – ему или заслуженному врачу, светилу медицины?

– В суде – ему, – неожиданно подал голос Алиев. – Если дойдет до суда присяжных, присяжные могут поверить обычному человеку, а не врачу.

Соболев задумался.

– До суда не дойдет. Надо, чтобы он вообще перестал дергаться. Поговорите с ним, Марат Хасанович. По-хорошему. Объясните, что если он будет настаивать, может и сам под статью попасть. За клевету, например. Или за ложный донос. Мало ли…

Алиев кивнул.

– Понял. Сделаем.

Лукин облегченно вздохнул.

Через два дня к Виктору домой пришли.

Он как раз вернулся с работы, собирался ужинать, когда в дверь позвонили. На пороге стояли двое: один в штатском, второй в форме полиции.

– Виктор Степанович Горелов? – спросил тот, что в штатском, показывая удостоверение. – Следственный комитет. Пройдемте, поговорить надо.

Виктор похолодел. Аня была в школе, дома никого. Он вышел на лестничную клетку, прикрыв дверь.

– Слушаю.

– Мы по поводу ваших жалоб, – сказал штатский. – Хотим предупредить: вы зря тратите время. Экспертиза всё подтвердила, нарушений нет. А вы продолжаете писать, нервы треплете людям. Это может плохо кончиться.

– Это угроза? – спросил Виктор, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Что вы, какая угроза? – усмехнулся штатский. – Просто совет. По-человечески. У вас дочь растет. Если с вами что-то случится – кто ее кормить будет? А случиться может всякое. Работу, например, потеряете. Или здоровье подведет. Сами понимаете.

Полицейский за его спиной молчал, но смотрел тяжело, изучающе.

– Я всё понял, – сказал Виктор. – Можете идти.

– Смотрите, – кивнул штатский. – Мы предупредили.

Они ушли. Виктор зашел в квартиру, закрыл дверь на все замки и долго стоял в прихожей, прислонившись спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.

Они пришли к нему домой. Они знают, где он живет. Знают про Аню. И они не шутят.

Он прошел на кухню, сел на табуретку, обхватил голову руками. Что делать? Бороться дальше – рисковать собой и дочерью. Отступить – предать память Тамары.

Он просидел так до вечера, пока не вернулась Аня. Дочь сразу поняла, что что-то случилось.

– Пап, что с тобой? Ты белый как стена.

Виктор посмотрел на нее и вдруг понял, что не может сказать правду. Не может напугать ее еще больше.

– Всё нормально, дочка. Просто устал. Работы много.

Аня посмотрела на него с подозрением, но промолчала. Села рядом, положила голову ему на плечо.

– Пап, а помнишь, как мама готовила голубцы? Я сегодня в столовой ела – совсем не так. У нее вкуснее было.

– Помню, – глухо сказал Виктор. – Всё помню.

Они сидели так в темноте, и за окном падал снег, и город замирал в вечерних сумерках, и где-то далеко, в больнице, человек в белом халате заполнял очередную историю болезни, вписывая в нее новую ложь.

Прошла неделя, другая. Виктор ходил на работу, возвращался домой, смотрел телевизор, ложился спать. Внешне жизнь вошла в колею. Но внутри у него что-то надломилось. Он перестал верить в справедливость. Перестал верить в то, что правда вообще существует.

Аня видела это и переживала молча. Иногда по ночам она слышала, как отец ходит по квартире, не в силах уснуть. Иногда замечала его отсутствующий взгляд, когда он смотрел в одну точку и не реагировал на вопросы.

Однажды вечером она не выдержала.

– Пап, ты опять про маму думаешь?

– Думаю, – признался он.

– И что теперь? Мы сдадимся?

Виктор молчал долго, потом ответил:

– А что мы можем, Аня? Они сильные. У них власть, деньги, связи. А мы – никто.

– Мы не никто, – твердо сказала дочь. – Мы – люди, у которых убили близкого человека. И мы имеем право знать правду. Я не верю, что нет никакой управы. В Москве есть люди, которые этим занимаются. Я читала. Надо только до них достучаться.

– Как?

– Не знаю. Письмо написать. В Генеральную прокуратуру. В Следственный комитет. В Администрацию президента. Во все инстанции сразу. Пусть у них там папки трещат. Может, кто-то обратит внимание.

Виктор посмотрел на дочь с удивлением. В ее глазах горел такой огонь, какого он давно не видел.

– Ты правда так думаешь?

– Правда. Мама не заслужила, чтобы ее смерть просто так списали. И мы не заслужили.

Виктор вздохнул, потом кивнул.

– Ладно. Попробуем. Пиши письмо. А я завтра съезжу в архив, еще раз запрошу историю болезни. Вдруг там что-то новое появится.

Он не знал, что история болезни, которую он получит на этот раз, будет отличаться от предыдущей. Что новые листы будут еще чище, еще правильнее, а старые исправления исчезнут под слоем новой лжи. Но он все равно поедет. Потому что не может иначе.

Потому что память о Тамаре не дает покоя. Потому что дочь смотрит на него с надеждой. Потому что где-то там, в этой бездушной системе, должна быть щель, через которую пробивается свет.

Ночью Виктору приснился сон.

Он стоял в бесконечном коридоре, заставленном стеллажами с папками. Тысячи, миллионы папок, на каждой – чья-то история болезни, чья-то смерть, чья-то загубленная жизнь. Он шел по этому коридору, и папки шелестели, словно живые, тянулись к нему, хотели что-то сказать.

Вдруг в конце коридора он увидел Тамару. Она стояла в белом больничном халате, бледная, с печатью смерти на лице, и смотрела на него.

– Ты знаешь правду, – сказала она. – Ты всегда ее знал. Иди и расскажи всем. Не бойся.

Виктор хотел подойти к ней, но коридор вдруг стал удлиняться, удаляя ее, и она таяла в белом свете, оставляя после себя только шелест бумаг.

Он проснулся в холодном поту. За окном светало. Аня еще спала. Виктор встал, подошел к окну, посмотрел на заснеженный город.

– Я расскажу, Тамара, – прошептал он. – Обещаю тебе. Я расскажу всем.

Он не знал, что в этот самый момент в Москве, в здании на Большой Дмитровке, оператор круглосуточной линии Генеральной прокуратуры распечатывал очередное электронное письмо. Что в этом письме были фамилии, даты, названия. Что через несколько дней это письмо ляжет на стол к следователю по особо важным делам Арсению Ветрову.

Но это уже совсем другая история.

Прошло еще две недели. Виктор отправил письма во все возможные инстанции и ждал. Ждал, уже почти не надеясь. Аня ходила в школу, делала уроки, молча переживала.

А в это время в Москве Арсений Ветров держал в руках сразу два документа: анонимное письмо из Приозерска и официальную жалобу Виктора Горелова, пересланную из приемной Генеральной прокуратуры. Он сравнил фамилии, даты, обстоятельства. Совпадало всё.

– Елена Дмитриевна, – сказал он, вызывая Волошину. – Кажется, у нас есть не только аноним, но и живой свидетель. Поедете со мной в командировку?

Волошина заглянула в бумаги, и глаза ее загорелись.

– Когда вылетаем?

– Через три дня. Готовьтесь. Нас ждет горячая встреча.

Она кивнула и вышла. А Ветров еще долго смотрел на фотографию Тамары Гореловой, приложенную к жалобе. Обычная женщина, обычная семья, обычная смерть. Таких тысяч. Но почему-то именно эта история зацепила его за живое.

Может быть, потому что в глазах Тамары на фотографии было что-то такое, что не давало покоя. Жизнь. Надежда. Любовь. Всё то, что убил человек в белом халате, прикрываясь клятвой Гиппократа.

Ветров закрыл папку и посмотрел в окно. За окном падал снег. Где-то там, в далеком Приозерске, начиналась его новая битва.

Прошло еще две недели. Виктор отправил письма во все возможные инстанции и ждал. Ждал, уже почти не надеясь. Аня ходила в школу, делала уроки, молча переживала.

А в это время в Москве Арсений Ветров держал в руках сразу два документа: анонимное письмо из Приозерска и официальную жалобу Виктора Горелова, пересланную из приемной Генеральной прокуратуры. Он сравнил фамилии, даты, обстоятельства. Совпадало всё.

– Елена Дмитриевна, – сказал он, вызывая Волошину. – Кажется, у нас есть не только аноним, но и живой свидетель. Поедете со мной в командировку?

Волошина заглянула в бумаги, и глаза ее загорелись.

– Когда вылетаем?

– Через три дня. Готовьтесь. Нас ждет горячая встреча.

Она кивнула и вышла. А Ветров еще долго смотрел на фотографию Тамары Гореловой, приложенную к жалобе. Обычная женщина, обычная семья, обычная смерть. Таких тысяч. Но почему-то именно эта история зацепила его за живое.

Может быть, потому что в глазах Тамары на фотографии было что-то такое, что не давало покоя. Жизнь. Надежда. Любовь. Всё то, что убил человек в белом халате, прикрываясь клятвой Гиппократа.

Ветров закрыл папку и посмотрел в окно. За окном падал снег. Где-то там, в далеком Приозерске, начиналась его новая битва.

Ночь прошла тревожно. Волошина почти не спала, ворочаясь с боку на бок и прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Под утро она задремала, и тут же приснился кошмар: она идет по бесконечному больничному коридору, а за каждой дверью – мертвецы, и все они смотрят на нее с немым укором.