Жнец

Дионисий Шервуд

Жнец

Жнец

Каждое пробуждение шло по одному и тому же сценарию. Игорь открывал глаза за секунду до того, как имплант проецировал на сетчатку тепловую сигнатуру вошедшего. Система не умела ждать.

И на этот раз красный квадрат вспыхнул в левом верхнем углу поля зрения, наложившись на серую побелку потолка. Внутри квадрата пульсировала надпись: "Гражданский. Угрозы нет. Классификация: медперсонал. Достоверность 94%". Квадрат мигал ровно три секунды – тактический протокол требовал времени на подтверждение идентификации, даже если объект находился в двух метрах и не представлял опасности. Три секунды, за которые сердце успевало совершить лишний удар, а пальцы сжать край больничной простыни. Потом квадрат гас, и Игорь снова мог видеть мир таким, каким его задумала природа – размытым, тусклым, лишенным тактической разметки.

– Не спишь? – тетя Зина поставила поднос на тумбочку. Пластиковая тарелка глухо звякнула о такую же пластиковую кружку.

Завтрак состоял из жидковатой овсянки, заменителя натурального кофе и двух кусков хлеба с маргарином. Три года после войны, а страна все еще экономила на тех, кого ещё не успели похоронить.

– Уже нет, – Игорь приподнялся на локте. Движение вышло резким, и имплант отреагировал мгновенно. В правом нижнем углу замигал желтый индикатор. "Режим ожидания. Неполная калибровка. Рекомендуется диагностика".

Он коснулся виска. Под пальцами чувствовался гладкий шрам в форме полумесяца в том месте, где три года назад нейрохирурги вживили под височную кость "Азур-7М". Кожа вокруг импланта всегда была чуть теплее обычного. Ночью, пока Игорь спал, индукционная подушка заряжала батареи, и теперь процессор тихо гудел где-то внутри черепа, переваривая утренние протоколы.

– Ешь давай, – тетя Зина поправила подушку. Ей было лет пятьдесят пять, может, шестьдесят. В госпитале она работала с самого открытия и не боялась подходить к ветеранам. Остальной персонал держался на расстоянии – у всех были импланты, и близкий контакт создавал электромагнитные помехи, от которых болела голова. Но тетя Зина, кажется, вообще ничего не боялась. Даже Игоря с его красными квадратами в глазах и странными внезапными реакциями.

– Спасибо, – он взял ложку, зачерпнул овсянку, поднес ко рту и… почувствовал металл.

Это был не вкус еды. Это был вкус данных.

"Азур-7М" имел функцию сенсорной синестезии. Разработчики посчитали, что в бою оператор не должен отвлекаться на визуальные сигналы – проще перевести тактическую информацию в тактильные ощущения или вкусовые рецепторы. Во время войны это работало идеально! Приближение вражеского дрона Игорь чувствовал как холодок на затылке, потерю связи – как горькую слюну, подтверждение цели – как укол в кончики пальцев.

Сейчас же имплант просто глючил.

Каждое утро, во время диагностики, процессор прогонял тестовые сигналы по всем каналам, и каждый раз они попадали на вкусовые рецепторы. Игорь жевал овсянку и чувствовал ржавчину, окисленный металл, свернувшуюся кровь. Есть было невозможно, но он заставлял себя глотать пищу на автомате. Организм требовал калорий, даже если мозг сопротивлялся этому.

– Опять? – тетя Зина кивнула на ложку.

– Через часок пройдет, – сказал Игорь и отодвинул тарелку. – Когда калибровка закончится.

– Врачи говорят, можно отключить эту функцию.

– Врачи много чего говорят.

Он посмотрел на нее и в левом верхнем углу снова зажегся красный квадрат – система все никак не могла запомнить тетю Зину как постоянный объект и каждый раз идентифицировала заново. "Гражданский. Медперсонал. Угрозы нет". Три секунды. Квадрат погас.

– Только для этого нужно снова лезть в череп. А я уже устал, что ко мне туда все лезут и лезут.

– Дурак ты, Игорь, – вздохнула она и вышла.

Красный квадрат вспыхнул в дверях и погас.

Через два часа его вызвали к психологу.

Кабинет Елены Сергеевны находился на третьем этаже, в конце длинного коридора, который пах хлоркой и чужим страхом. Игорь шел и считал шаги – привычка, оставшаяся с войны, когда нужно было контролировать каждое движение, чтобы не выдать позицию. Сорок семь шагов от лестницы до двери. Дверь стандартная, металлическая, с окошком. В окошке – сетка. Имплант автоматически оценил прочность конструкции и выдал вероятность пролома при таране плечом. По её расчетам выходило шестьдесят семь процентов с учетом массы тела. Игорь мысленно приказал системе заткнуться. Она, конечно, не послушалась – военные протоколы имели приоритет над гражданскими командами.

– Заходите, Игорь, – раздался голос из-за двери.

Елена Сергеевна, видимо, увидела его тень в окошко.

Он вошел. Кабинет был маленький, заставленный шкафами с документацией. На столе примостились ноутбук, стопка бумаг и пластиковый стаканчик с остывшим чаем. Сама Елена Сергеевна – женщина лет пятидесяти, в мятом халате, с темными кругами под глазами – сидела в кресле напротив стула для пациентов. В госпитале совершенно не хватало персонала и она работала на две ставки и, судя по виду, спала максимум часа четыре в сутки.

– Присаживайтесь.

Игорь сел на пластиковый стул, который тут же жалобно скрипнул. Напротив, на журнальном столике, лежали карточки с чернильными пятнами. Тест Роршаха. Стандартный диагностический инструмент, которому лет сто, если не больше.

Имплант отреагировал моментально. Сигнал от сетчатки, идущий по зрительному нерву, был перехвачен и проанализирован. Процессор сравнил изображение с базой данных, и через долю секунды в поле зрения Игоря поверх реальной картинки всплыла надпись: "Объекты идентифицированы. Чернильные пятна, симметричные. Варианты интерпретации: №1 – бабочка, №2 – летучая мышь, №3 – кровяное пятно, №4 – карта местности. Вероятность корректной идентификации: 78%. Рекомендуется уточнение".

– Расскажите, что вы видите? – Елена Сергеевна пододвинула первую карточку.

Игорь посмотрел на пятно. Потом на нее. Потом снова на пятно.

– Я вижу чернильное пятно. Симметричное. С вероятностью семьдесят восемь процентов оно изображает бабочку или летучую мышь. Имплант предлагает еще два варианта, но они мне не нравятся.

Психолог вздохнула и отложила карточку.

– Вы понимаете, что это тест на воображение? На способность отвлечься от прямых значений?

– Я понимаю. Но мой имплант не умеет отвлекаться. У него нет режима "воображение". У него есть режимы "опознать", "классифицировать", "уничтожить". Все.

Елена Сергеевна сняла очки и потерла переносицу. Жест усталого человека, который слышит эту проблему в сотый раз и не знает, как ее решить.

– Хорошо. Давайте поговорим о навязчивых образах. Вы упоминали на прошлом сеансе, что вас преследуют…

– Данные, – перебил Игорь. – Меня преследуют не образы. Это данные. В моем импланте сохранился буфер за последние три месяца войны. Триста пятьдесят гигабайт видео с камер погибших дронов. Система не может это стереть, потому что боевой протокол защищен от подобного. А я не могу забыть, потому что каждую ночь имплант прокручивает случайные фрагменты. Для калибровки. Для профилактики нейросвязей. Чтобы я не терял квалификацию.

– И что вы видите? – голос психолога стал тише.

– Лица. – Игорь сцепил пальцы в замок. – Лица солдат противника за секунду до удара. Тепловые сигнатуры, которые гаснут. Разрывы, осколки, крики, но крики без звука, потому что дроны не пишут звук, только видео. И лица. Много лиц. Я насчитал сто двадцать четыре подтвержденных поражения с летальным исходом. Это те, где имплант зафиксировал смерть. Остальные – просто попадания, без подтверждения. Их я не считал.

В кабинете повисла тишина. Где-то в коридоре громыхнула тележка с бельем. Елена Сергеевна смотрела на него и молчала. Она знала статистику. Знала, что средний оператор роя за войну убивает от пятидесяти до двухсот человек. Знала, что девяносто процентов ветеранов списывают в "неперспективные" и отправляют доживать на минимальное пособие. Знала, но ничего не могла изменить.

– Есть техники переключения внимания, – наконец сказала она. – Если вы научитесь сознательно направлять мысли на позитивные образы, со временем…

– Вы предлагаете мне думать о зайчиках? – Игорь почувствовал, как внутри поднимается волна, которую он не мог контролировать. Имплант отреагировал на изменение гормонального фона и подсветил Елену Сергеевну красным квадратом. "Потенциальная угроза. Агрессия собеседника. Вероятность конфликта: 43%". – Вы предлагаете мне думать о зайчиках, когда у меня в голове сто двадцать четыре подтвержденных поражения целей с пометкой "летальный исход" и лица, которые я вижу каждую ночь, потому что имплант прокручивает их в случайном порядке? Вы думаете, я могу просто взять и переключиться?

Он сжал подлокотники пластикового кресла. Материал под рукой звонко затрещал. Игорь смотрел на свои пальцы, побелевшие от напряжения, и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями военных протоколов и тактических оценок, просыпается что-то древнее и страшное. Что-то, что хотело крушить и ломать все вокруг.

– Игорь, успокойтесь. – Елена Сергеевна отодвинулась вместе с креслом. Красный квадрат вокруг нее замигал чаще. "Вероятность конфликта: 67%".

Усилием воли он заставил себя разжать пальцы. Пластик остался деформированным – на подлокотниках виднелись вмятины от его хвата.

– Извините, – сказал Игорь. – Мне пора.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Вечером Игорь сидел на скамейке во внутреннем дворе госпиталя. Территория была обнесена высоким забором с колючей проволокой. Она была намотана здесь совсем не для того, чтобы пациенты не могли сбежать, а чтобы ничто снаружи не лезло в этот закрытый мирок. Здесь лечили тех, кому довелось увидеть слишком многое, и внешний мир с его спокойной жизнью действовал на них хуже любого триггера.

Рядом курили другие ветераны. Их было четверо – трое мужчин и одна женщина. Все они были примерно одного возраста, и все с такими же шрамами на висках. Они стояли на расстоянии не меньше трех метров друг от друга – ближе подходить было нельзя. Импланты создавали электромагнитные помехи, и если два оператора оказывались рядом, у обоих начиналась дикая головная боль. Техника безопасности, написанная кровью. После того как в первые месяцы после войны несколько ветеранов подрались насмерть, пытаясь заглушить боль, госпиталь ввел правило "трех метров".

Нормально разговаривать на таком расстоянии было невозможно, поэтому все молчали. Просто стояли, курили и смотрели в разные стороны. Иногда кто-то вздрагивал – имплант выдавал ложную тревогу. Иногда кто-то сжимал кулаки – система требовала действий. Но в целом здесь был относительный покой.

Игорь закрыл глаза и прислушался к "шороху роя".

Это был не медицинский термин. Так называли сами операторы то состояние, когда отключенный от сети мозг продолжал получать сигналы от несуществующих дронов. Нейросвязи, сформированные за месяцы боев, никуда не делись. Мозг помнил, что должен быть рой – двенадцать, двадцать четыре, пятьдесят единиц, которые летят рядом, прикрывают спину, передают картинку, ждут команд. И когда роя не было, мозг начинал его дорисовывать.

Игорь чувствовал пустоту.

Слева, там, где во время войны всегда висело звено дронов прикрытия, сейчас было пусто. Это ощущалось на физическом уровне. Как будто у него ампутировали руку, но нервные окончания все еще посылали сигналы в пустоту. Иногда ему казалось, что он слышит тихий, на грани слышимости, гул моторов. Иногда он поворачивал голову, чтобы проверить сектор, и натыкался взглядом на пустое небо.

Сегодня "шорох" был особенно навязчивым. Имплант, чувствуя отсутствие внешних целей, начал прокручивать старые записи. Перед глазами поплыли картинки последнего боя.

…Рой из двадцати четырех единиц висел над холмом. Задача – прикрыть отход группы. Противник давил с фланга, дроны ложились один за другим. Игорь чувствовал каждую потерю. Первый – осколок в двигатель, потеря управления, падение. Второй – прямое попадание, взрыв, тишина. Третий, четвертый, пятый. Он отзывал их, перегруппировывал, бросал в новые атаки. С каждым погибшим дроном он терял часть себя. Так устроен "Азур" – полная интеграция, и ты становишься роем, а рой становится тобой.

Когда остался последний, приказ "отбой" так и не пришел. Связь с командованием прервалась. Игорь висел над полем один, смотрел, как противник занимает позиции, и не мог ничего сделать. Потом кончилось топливо. Дрон упал. Имплант отключился. Игорь остался один в своей кабине, без роя, без связи, без цели.

Он не знал, сколько тогда просидел. Нашли его через два дня.

– Твою мать! – Игорь вскочил со скамейки, не осознавая, что делает.