Опубликовано Архив миров №36: Ржавый воздух В глубине подвала

Коля напряг память. Петровка, 38, дядя Витя… Точно! Тот мужик, что приходил в подвал несколько лет назад, обещал помочь, если что. Неужели правда?

– Помню, – ответил Коля.

– Он про тебя не забыл. Следили мы за тобой, Коля. Присматривались. Ты парень неглупый, с характером. И связи у тебя тут… – Виктор Петрович обвёл рукой подвал, – богатые. Такие люди, как ты, нам нужны.

– Кому это – нам?

Виктор Петрович посмотрел на него долгим взглядом, потом заговорил тише:

– Есть структура. Раньше она называлась Комитет государственной безопасности. Сейчас времена другие, многое поменялось, но работа осталась. Мы ищем молодых, толковых, с опытом жизни. С опытом, которого не получишь в институтах. Ты умеешь быть своим среди чужих, Коля. Ты прошёл огонь, воду и медные трубы. Ты нам подходишь.

– Я умираю, – сказал Коля прямо. – Какой из меня работник?

– А мы тебя вылечим, – просто ответил Виктор Петрович. – Лучшие врачи, лучшие лекарства. Поднимешь на ноги – и тогда решишь, хочешь ли работать. Мы не неволим. Но шанс даём. Прямо сейчас.

Коля молчал. В голове крутились мысли: кто они, чего хотят, можно ли верить? Но с другой стороны – что терять? Если не согласится, умрёт здесь, в подвале, через неделю-другую. А если согласится… может, и правда выкарабкается.

– А если вылечу, что делать надо будет?

– Разное. Иногда просто смотреть и слушать. Иногда разговаривать с людьми. Иногда… ну, об этом потом. Соглашайся, Коля. Время не ждёт.

Коля посмотрел на свои руки. Грязные, худые, с обломанными ногтями. Руки, которые умели паять, воровать, драться. Руки, которые хотели жить.

– Согласен, – выдохнул он.

Виктор Петрович кивнул, поднялся, достал мобильный телефон (редкость по тем временам) и набрал номер.

– Готовьте машину. Забираем парня. Да, прямо сейчас.

Через полчаса Коля уже лежал на заднем сиденье чёрной «Волги», закутанный в плед. Машина мчалась за город, в неизвестность. Коля смотрел в окно на огни ночного города и думал: «А ведь правду говорят, что от судьбы не уйдёшь. Я всю жизнь бегал, прятался, а она меня всё равно нашла. В самой грязи нашла».

Он не знал, что ждёт впереди, но впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на надежду.

Глава 4. Санаторий с колючей проволокой

Место, куда привезли Колю, оказалось загородным санаторием. Во всяком случае, так выглядело со стороны: сосновый бор, чистый воздух, аккуратные корпуса из красного кирпича. Только вот забор был необычный – высокий бетонный, с колючей проволокой поверху, и на воротах вместо таблички с названием висела скромная цифра: «Почтовый ящик 765».

Машина проехала через КПП, где молодые люди в камуфляже проверили документы у Виктора Петровича, и остановилась у второго корпуса. Колю переложили на каталку и повезли внутрь.

Внутри пахло не больницей, а скорее хорошим санаторием: деревом, свежим постельным бельём, кофе. Его поместили в одноместную палату с мягким светом, телевизором, пластиковым окном и удобной кроватью. От этого контраста с подвалом у него закружилась голова.

– Отдыхай, – сказал Виктор Петрович, останавливаясь в дверях. – Завтра тебя осмотрят врачи. Всё будет хорошо.

Он ушёл, а Коля так и пролежал до утра, не в силах уснуть. Слишком тихо было. Слишком чисто. В ушах всё ещё стоял шум поездов, голоса бомжей, запах прелой ткани. Он боялся, что это сон, и что он проснётся в подвале.

Но утром пришли врачи. Не обычные, из районной поликлиники, а профессора, как потом выяснилось. Долго изучали его историю, делали новые снимки, брали анализы. Разговаривали между собой на латыни, которую Коля не понимал, но по лицам видел: дело плохо, но не безнадёжно.

Через неделю началось лечение. Химиотерапия – слово, которое Коля выучил наизусть. Ему вливали в вены ядовитую жидкость, от которой выворачивало наизнанку, выпадали волосы, ломило каждую клеточку тела. Были моменты, когда он хотел умереть – лишь бы это прекратилось. Но он терпел. Злость, которая копилась в нём с детства, теперь помогала: он злился на болезнь, на свою слабость, на этот дурацкий рак, и отказывался сдаваться.

В перерывах между курсами к нему приходили. Сначала Виктор Петрович, потом другие люди. Они не задавали вопросов, не требовали ничего. Просто сидели рядом, иногда включали телевизор, иногда приносили книги. Коля читал жадно – всё, что давали. От классики до учебников по психологии. Мозг требовал пищи, как истощённый организм требовал еды.

Однажды в палату вошёл сухонький старичок с умными глазами и старомодными очками.

– Здравствуйте, молодой человек, – сказал он, присаживаясь на стул. – Меня зовут Семён Ильич. Я буду заниматься с вами, когда вам станет лучше.

– Чем заниматься? – спросил Коля слабым голосом.

– Разными науками. Языками, например. Вы знаете английский?

– Ни бум-бум.

– Вот и отлично. Будем учить. А ещё немецкий, а может, и французский. Пригодится.

Коля удивился, но спорить не стал. Позже он узнал, что Семён Ильич – бывший преподаватель разведшколы, полиглот, знающий семь языков. И что учить его будут не просто языкам, а тонкостям: как говорить с акцентом, как подделывать манеру речи, как по интонации определить национальность собеседника.

Лечение тянулось месяцами. Коля то приходил в себя, то снова проваливался в забытьё. Но в светлые промежутки он учился. Жадно, как в последний раз. Семён Ильич был терпелив, но требователен. Он заставлял его читать вслух, пересказывать, учить наизусть стихи на незнакомых языках.

– Зачем мне это? – спросил однажды Коля, когда от слабости кружилась голова, а немецкие слова путались в мозгу.

– Чтобы выжить, – ответил старик просто. – Чтобы стать тем, кем вы можете стать. Вы думаете, вам просто так дали второй шанс? Нет, Коля. За всё надо платить. Ваша плата – стать лучшим. Стать тем, кто сможет делать то, что другие не могут. Поверьте, эти знания – не обуза, а броня.

Коля замолчал и продолжил учиться.

К весне ему стало заметно лучше. Опухоль уменьшилась, анализы пришли в норму. Волосы начали отрастать заново – тёмные, жёсткие, как проволока. Он окреп, начал ходить по коридору, потом по территории. Других пациентов он не видел – этаж, где он лежал, был изолирован. Только медперсонал и редкие посетители.

Однажды его пригласили в кабинет на первом этаже. Там его ждали Виктор Петрович и ещё один человек – седой, с лицом, лишённым морщин, словно восковая маска. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и когда он смотрел на Колю, тому становилось не по себе.

– Садись, Егор, – сказал седой. Он назвал его Егором, а не Колей. Это было символично.

Коля сел.

– Мы наблюдали за тобой все эти месяцы, – продолжил седой. – Ты проявил себя достойно. Не ныл, не жаловался, учился. Это хорошо. Теперь у нас есть к тебе предложение.

– Я слушаю.

– Мы создаём новый отдел. Молодые кадры, гибкие, не зашоренные. Которые могут работать в любых условиях. Среди бандитов, среди бизнесменов, среди богемы. Ты, Егор, прошёл такую школу, какой нет ни в одном вузе. Ты свой в подворотне и свой в театре. Ты умеешь слушать и видеть. Ты не боишься смерти. Такие люди на вес золота.

– Что я должен буду делать?

– Внедряться. Смотреть. Слушать. Докладывать. Иногда – решать вопросы. Ты будешь свободен в передвижениях, но всегда на связи. Получишь документы, легенду, деньги. И новое имя. Забытое оставляешь здесь. Согласен?

Коля задумался. Он вспомнил всё: подвал, дядю Гошу, художника Бориса, Чуму, умершего от туберкулёза в прошлом году, деда, которого, наверное, уже нет в живых. Вспомнил кровь на полу, белый потолок больницы, яд химии, текущий по венам. Вспомнил, как хотел жить.

– Согласен, – ответил он твёрдо.

Седой чуть заметно улыбнулся.

– Тогда с завтрашнего дня ты Егор. И начинается твоя настоящая учёба.

На следующий день в палату вошёл новый человек – коренастый, с короткой стрижкой и мозолистыми руками. Представился:

– Меня зовут Медведь. Буду учить тебя драться. Вставай, нечего валяться.

Так начался новый этап жизни Егора. Впереди были месяцы тренировок, изучения оружия, методов слежки, шифров, психологии. Из мальчишки, выросшего в грязи, ковали тонкий и опасный инструмент. И он впитывал всё, потому что знал цену второму шансу.

Главное, что он понял за эти месяцы: его прошлое – не проклятие, а богатство. Он умел то, чему не научат в академиях. Он нюхал людей, как собака нюхает след. И теперь этому давали правильное применение.

Впереди была новая жизнь. И Егор был готов шагнуть в неё с открытыми глазами.

Глава 5. Чужие среди своих

Учебный корпус за высоким забором оказался целым миром, скрытым от посторонних глаз. Трёхэтажное здание из серого кирпича, спортзал с тяжелыми дверями, тир в подвале, классы с затемнёнными окнами. Здесь не было вывесок и табличек, только номера на дверях. Люди, которые здесь работали, не носили форму, но чувствовалась в них военная выправка, даже когда они сидели за столами или пили чай в маленькой столовой на первом этаже.

Егора поселили в комнату на двоих. Соседа звали Серёжа, но все вокруг называли его Цыганом. Был он черноволос, смугл, с быстрыми чёрными глазами и нервными пальцами, которые постоянно что-то перебирали – ручку, монетку, пуговицу. Цыган попал сюда из детдома, но не простого, а специального, при каком-то военном училище. Он умел стрелять, разбираться в радиоаппаратуре и бегать так, что его невозможно было догнать.

– Ты откуда? – спросил Цыган в первый же вечер, развалившись на койке и жуя яблоко.

– С улицы, – коротко ответил Егор, не зная, можно ли здесь быть откровенным.

– С улицы? – Цыган присвистнул. – Это как? Бомжевал, что ли?

– Бомжевал.

– Круто. А меня с детства пахали. С восьми лет в интернате при военке. Бегать, стрелять, уставы зубрить. Думал, в десант пойду, а сюда вот попал. Ты, значит, из другой оперы. Расскажи, как там, на воле?

Егор покосился на дверь – не подслушивают ли? Но потом решил, что если уж здесь, то надо учиться доверять хотя бы соседу. И рассказал немного: про вокзал, про дядю Гошу, про подвал. Цыган слушал, открыв рот.

– Ни фига себе, – протянул он. – А я думал, у меня жизнь весёлая. А ты, выходит, настоящий волк. Нас тут, знаешь, кто? Инструкторы говорят – мы будущее страны. Новый отдел, для особых задач. Но все мы тепличные, с пелёнок при комитете. А ты с низов. Тебя, наверное, учить не надо – ты и так всё умеешь.

– Не всё, – покачал головой Егор. – Многому надо учиться. Стрелять, например, не умею. Немецкий учу. И ещё много чему.

– Научимся, – усмехнулся Цыган. – Время есть.

Время действительно было. Расписание занятий оказалось плотным, как у студентов в самом жёстком институте. Подъём в шесть, зарядка, завтрак, и потом до вечера – стрельба, рукопашка, языки, топография, радиодело, психология, изучение уставов и законов. Преподаватели менялись, но все были требовательны до жестокости.

Особенно запомнился Егору инструктор по рукопашному бою – тот самый Медведь, который уже приходил к нему в палату. Медведь не признавал поблажек. На первой же тренировке он вывел Егора в центр зала и сказал:

– Ты, говорят, с улицы. Дрался много?

– Бывало.

– Покажи.

Егор показал то, чему научился в подворотнях: бил исподтишка, целился в пах, в глаза, пытался укусить. Медведь легко уходил, перехватывал руки, и через минуту Егор уже лежал на матах, вывернутый в болевом приёме.

– Это не драка, – спокойно сказал Медведь, отпуская его. – Это базарная потасовка. Для улицы сойдёт, для нашей работы – нет. Ты должен уметь убивать голыми руками. Тихо, быстро, без лишних движений. Забудь, чему тебя учили. Начнём с нуля.

И началось. Часами Егор отрабатывал удары, уходы, захваты. Тело болело так, что по утрам он с трудом вставал с койки. Но он терпел. Злость, копившаяся годами, теперь находила выход в тренировках. Он бил грушу так, будто это была сама его болезнь, сам страх, само прошлое.

Огневая подготовка давалась труднее. Егор никогда не держал в руках оружия, кроме ржавого обреза, который однажды показывали старшие пацаны в подвале. Пистолет Макарова, с которым он познакомился в тире, казался ему живым существом – тяжёлым, норовистым, пугающим.

– Не бойся, – учил пожилой инструктор с нашивками на рукаве. – Оружие – продолжение руки. Оно слушается, если ты спокоен. Дрожишь – мажешь. Злишься – мажешь. Боишься – мажешь. Стрельба – это медитация. Забудь обо всём, смотри на мишень, дыши.

Егор учился дышать. И постепенно пули ложились всё ближе к центру.

Но главным открытием стали занятия по психологии. Вёл их сухой, аккуратный человек по фамилии Штерн, похожий на старого бухгалтера. Он не повышал голоса, не делал резких движений, но от его внимательного взгляда хотелось спрятаться.