Разводилово: три истории любви

Разводилово: три истории любви

Глава

Рассвет-закат. Новелла первая

Получив сертификаты о разводе, бывшие возлюбленные пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Она минут пять сидела в автомобиле, глядя на прохожих, а потом уехала в сторону рассвета, он, ссутулившись, побрел к остановке троллейбуса, залитой кетчупом осеннего заката. У обоих скребли кошки на душе. У нее свертываемость крови была лучше, поэтому рана не давала о себе знать. Зато на повороте отвалился колпак от правого заднего колеса ее автомобиля. У него же, после затяжной депрессии иммунитет был совсем никудышным и душевная рана прямо-таки фонтанировала, оставляя кровавый след на тротуаре. Прохожие, ослепленные последними новостями о небывалом росте уровня их жизни, не замечали ни его раны, ни кровавого следа…

"Вот ведь жизнь. Как все странно устроено»,– думал он. – Еще пару лет назад она говорила о вечной любви, о том, что их свела судьба, а сейчас готова ему отдать последнюю тарелку борща, только бы остаться одной. Без него.

"Но ты не можешь сказать, что я о тебе не позаботилась! Я же могла претендовать на твою собственность, но поступила благородно, – любила приговаривать она в последнее время. – Пойми, так будет лучше. Тебе на пользу пойдет одиночество. Станешь больше зарабатывать. Появятся новые женщины в твоей жизни, любовь, страсть. Мы надоели друг другу. Я хочу пожить для себя. Я заслуживаю большего."

Большего? Это значило – больше денег, больше манипуляций, больше отдачи от будущего «партнера». Он как-то набрел в общем ноутбуке на видео-уроки какого-то коуча, которые жена бережно складировала в папку «Уроки жизни» и которые впитывала, как губка. «Как научиться доить богатых мужчин» – так называлась лекция.

«Доить. Абсурд. Как может взрослый человек думать об этом всерьез?». Мимо проехал троллейбус, которого закат тянул за железные усики.

«А вот это? Если мужчина не страдает достигаторством, тогда не страдайте возле такого мужчины»

Он потер рукой грудь в районе сердца, сплюнул в урну, потянулся за сигаретой. В последнее время он покуривал. Искал облегчения. Но стоило закурить, как становилось еще хуже. Голова кружилась, сердце колотилось, тошнило… Он с недоумением посмотрел на сигарету и бросил ее в урну.

"Подумать только: неужели скоро на нашем диване какой-нибудь успешный пузатый дядька с залысиной будет задраивать ее люки, а она будет ему говорить в его заросшее мхом ухо: «Ой, какой ты богатырь, какой крепыш. Дай я почешу твою мощную спинку». И станет ему чесать потную спину его кредиткой. Тьфу ты. Он опять сплюнул и побрел дальше, но ноги сами повели его в сторону их бывшей квартиры, "гнезда любви и разврата", как они оба любили шутить когда-то.

У него начала болеть голова. Он ощупал ее и обнаружил в голове топор. Казалось, что сама судьба воткнула этот топор ему в голову. "Хватит страдать. Думай о себе. Махни на все рукой!" – кричали ему остатки разума, но тщетно. Бесполезно. Он страдал. Ему было больно. И некому было залечить и душевную рану и вытащить топор из головы…

Её «китаец» вырулил на шоссе, и последний луч заката ударил в лобовое стекло – розовый, сладкий, как зефир, которым она заедала перемены в своей жизни. Она включила поворотник, хотя дорога была пуста. Привычка. Рефлекс. Как привычка врать. Как привычка оправдывать.

– Я заслужила, – сказала она вслух, и голос прозвучал убедительно. – Я заслужила большее. Я лучшая. Вселенная любит меня…

Она прокручивала в голове их последний год, как плохо смонтированный фильм: сцены ссор, крупные планы его уставших глаз, общий план внутренностей холодильника, которые были поделены ровно на женскую и мужскую половины. Она была режиссёром, она вырезала всё, что мешало главному сюжету: «Я несчастна, он меня не ценит, я имею право на счастье».

– Он сам виноват, – прошептала она, вдавливая педаль газа. – Работа, работа, работа. А я? Я хотела жизни. Я хотела… – она запнулась, потому что следующее слово не приходило.

Она хотела, чтобы он смотрел на неё так же, как в первый год. Чтобы вставал с ней в шесть утра не потому, что надо, а потому что не мог без неё. Чтобы… чтобы она могла ему сказать, что Виктор ничего не значит, что это была глупость, что она устала от его вечных сценариев, от его депрессий, от его…

– Он меня разлюбил, это не любовь, а привычка – отчеканила она. – Вот и всё. Разлюбил, и я имела право уйти первой. Он должен меня понять и отпустить.

Она посмотрелась в зеркальце и увидела красивую, эффектную блондинку. Такая красота не должна была пропадать.

Но внутри, где-то глубоко, под слоями уроков коуча, под дежурными фразами «я заслуживаю», под маской уверенной женщины, пряталась та самая девчонка, которая когда-то рыдала над его сценариями, потому что в них была правда. Та, которая верила, что они особенные. Та, которая просто боялась остаться одна, если он уйдёт первым.

Радио зашипело, и вдруг из динамиков полилось: «Я спросил у ясеня…» – та самая песня, под которую они танцевали на кухне в три часа ночи, когда соседи стучали по батареям, а они не могли оторваться друг от друга.

Её руки, лежащие на руле, задрожали.

– Ах, что ж это такое? К черту! Выключить!– сказала она вслух, но пальцы даже не пошевелились.

Она вспомнила его голос, хриплый, пьяный от счастья: «Если мы расстанемся, я умру. Ты поняла? Просто умру». И она смеялась, целовала его глаза, веки, губы, и думала: «Я буду с тобой всегда. Всегда-всегда».

– Дура, – прошептала она. – Дура, дура, дура…

А еще она вспомнила, как он смешно обвел мелом место их первого поцелуя и написал «Охраняется государством!»

Слёзы пришли не сразу. Сначала просто защипало глаза, потом потекло по щекам, потом она уже не вытирала, потому что – всё равно. Она сжимала руль, глядя на размытую дорогу, и не могла понять: если она всё сделала правильно, почему ей так плохо? Если он был плохим, почему она вспоминает сейчас хорошее? Если она хотела свободы, почему сейчас хочет только одного – вернуться, забрать у бывшего мужа этот дурацкий сертификат о разводе, разорвать в клочья, а потом обнять его и никогда не отпускать?

– Я не хотела, – простонала она в пустоту. – Я не хотела!

Она нажала на тормоз, но вместо этого нога вдавила газ. Мотор взревел, машина рванула вперёд – прямо на повороте, где в асфальте была большая колдобина.

Она не успела ничего понять.

Удар. Хруст металла. Мир перевернулся, стекло брызнуло мириадами осколков, и в этом калейдоскопе ей привиделось его лицо. Молодое, влюблённое, смеющееся над её сонным утренним образом. «Ты другая без макияжа», – сказал он. А потом видение стерла тотальная тишина.

Он шёл по улице, когда услышал визг тормозов, грохот, звон стекла. Он сорвался с места и быстро побежал. Её «Фольксваген» лежал на боку, вмятый в фонарный столб, как скомканная бумага.

Всё, что было внутри него – обида, гнев, желание забыть её, выжечь прошлое, выплюнуть боль, – исчезло. Осталось только одно: она там. Она может умереть.

Он бежал, не помня себя. Рвал дверцу, царапал руки о рваный металл. Она висела на ремне, лицо в крови, глаза закрыты.

– Не смей, – прохрипел он, расстёгивая ремень, вытаскивая её, прижимая к себе. – Не смей умирать, слышишь? Не смей!

Она открыла глаза – мутные, невидящие.

– Котёнок… – прошептала она. – Я… я вспоминала то утро… как мы танцевали…

– Молчи, – приказал он. – Молчи. Скорая уже едет.

Он держал её на руках, сидя на мокром асфальте, и вокруг уже собирались люди, кто-то кричал, кто-то звонил, кто-то снимал видео, но он ничего не слышал. Он видел только её.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Ты поняла? Я люблю. И если тебя не будет, я…

Она слабо улыбнулась, и на её разбитых губах запеклась кровь.

– А я думала… ты ненавидишь…

Она потеряла сознание.

– Ненавижу, – сказал он, плача. – Бешено ненавижу. Поэтому живи. Дай мне тебя ненавидеть дальше.

Скорая приехала через три минуты. Он был рядом, держа её за руку, и не отпускал даже тогда, когда санитары загружали носилки в машину.

– Вы кто?

– Муж, – не задумываясь, ответил он.

И они не стали спорить, а лишь грустно кивнули.

Всю дорогу до больницы он держал её холодную руку, смотрел на её лицо и шептал:

– Ты только живи. Пожалуйста. Мы всё… мы всё потом. Только живи.

Сирена выла, неотложка мчалась, разрывая вечер на части, а он молился всем богам, в которых раньше не верил, чтобы она открыла глаза.

Бесприданник. Новелла вторая

В этом городке всё было пропитано Волгой и напоминало о ней: запах рыбы, влажный ветер, разговоры местных о навигации и даже тоска – широкая, разливающаяся, как река в половодье. Дома лепились к крутым берегам, улицы упирались в пристани, а главным украшением считался не архитектурный изыск, а теплоход «Вера», принадлежавший единственной в округе женщине-олигарху.

Её звали Вера Павловна. Но за глаза ее звали «Царица Волги». У неё были рестораны, магазины, служба такси, автопарк и тот самый теплоход. Мужчины завидовали её бизнесу, женщины – её фигуре, сохранившейся вопреки сорока годам и бесконечным стрессам. Сама же Вера Павловна завидовала только одной вещи – любви. Настоящей, без кредитных историй и брачных контрактов.

Вот только где её взять? В нестройных рядах местной элиты одни нудные перестарки да брачные аферисты, а на молодежь она не обращала внимания – не солидно.